Всеволод смотрел на меня, не мигая. Оболенский тоже — и перо в его пальцах снова медленно легло на стол.

— Так не воюют, — сказал Всеволод. Без уверенности сказал, пробуя слова на прочность. — Я много лет воюю. Так — не воюют.

— Ты воюешь железом, государь. А это война торговлей. — Я вернулся к столу и сел. — И я не утверждаю. Я примеряю, как и ты. Может, всё это — случай к случаю сошлись. Жадные купцы, трусливые менялы, мнительные соседи. Только случайности не ходят строем. Смотри, каждая бьёт по одному месту — по подвозу и по деньгам. Ни одна не трогает войско, стены, дружины. Тот, кто это строил — если строил, — про наше железо всё понимает, потому что воины у Севера добрые, их в лоб не взять. Вот он в лоб и не идёт.

— Тягло, — сказал вдруг Оболенский.

Мы обернулись. Он сидел очень прямо, глядя перед собой.

— Не складывалось у меня твоё тягло, боярин, — сказал он. — Скупить возчиков на одном тракте — торговлю державы не остановишь, мелко. Я всё думал, а зачем? А оно не из этой кучки. — Он взял перо и отчертил на пергаменте линию. — Оно из другой. Тебе резали ход, Веверин. Чтобы твой обоз шёл медленно и предсказуемо, как по расписанию к Гремячему логу. И тракт заодно чистили от попутных, потому что меньше обозов — меньше глаз у моста. Это была подготовка твоего заказа. Одной рукой написанная.

— Одной рукой… — Всеволод поднялся. — Значит, так. Кто-то душит мой подвоз, прячет серебро, запирает границы — и той же рукой убивает моего человека, который отвечает за еду. За седмицу… когда, Оболенский? Когда соль пошла вверх?

Оболенский заглянул в записи, хотя, по-моему, знал и так.

— Через седмицу после того, как ты объявил Большой Совет, государь.

В печи бормотали горшочки. Всеволод стоял посреди своей кухни со сжатыми кулаками и молчал так, что хотелось отойти от него подальше.

— Накрывай, повар, — сказал он наконец. — Поедим. А потом ты мне расскажешь, что в твоей голове ещё есть про войну торговлей. Всё расскажешь. До дна.

Горшочки я вынимал под взглядами двух самых могущественных людей Севера, и оба смотрели не на еду.

Румяная сметанная крышка поднялась, как положено. Я поставил каждому горшок на деревянный круг, положил рядом чесночные гренки и велел не лезть ложкой сразу: пусть осядет. Пока накрывал, поймал знакомое тепло от солнечного сплетения к рукам. Дар взял своё ещё у печи, когда я запечатывал горшочки. Людям напротив предстояла самая тяжёлая неделя их жизни.

Создан новый рецепт: Горшочки «Ночная стража» (восстанавливающее)

Эффекты при употреблении: Ясность мысли (среднее), выносливость без сна (среднее), укрепление крови (слабое).

Длительность эффекта: 2 суток.

Получено 210 ед. опыта.

Окно мигнуло и погасло. Двое суток ясной головы — то, что нужно. Третий горшочек я оставил себе, потому что моя неделя тоже обещала быть весёлой.

Всеволод понюхал, поддел ложкой корку и зачерпнул с сомнением — требуху он мне так и не простил. Прожевал. Замер. Заглянул в горшочек с видом человека, которого обманули, но приятно.

— Это не требуха, — сказал он обвиняюще.

— Она самая.

— Врёшь. Требуху я едал в походах, она как подошва, только жуётся дольше. — Он зачерпнул глубже. Третья ложка, четвёртая. — Как называется?

— Никак. Потроха в горшочке.

— Дурак ты, повар. Такое — и никак. — Всеволод отломил гренку и собрал со стенок. — «Ночная стража» это называется. После такого спать грех, надо стоять и думать. Оболенский, ты чего не ешь? Ешь, пока не отобрал.

Оболенский ел аккуратно, без единого звука, как делал всё. Лоб его разглаживался на глазах. Потом на кухне какое-то время стояла тишина, три ложки скребли по глине, и никто не говорил.

Первым закончил Князь. Он отодвинул пустой горшочек, вытер бороду и посмотрел на меня через стол. Взгляд у него был уже рабочий.

— Ну, — сказал он. — Теперь до дна. Ты про эту войну торговлей говорил так, будто знаешь, как она устроена. Не гадаешь — знаешь. Откуда?

Вопрос был ожидаемый. Ответ я приготовил ещё у печи.

— Оттуда же, откуда рецепты, государь. Я много ездил и много слушал. За морем, в больших торговых городах этот трюк отработан. Перекрыть сопернику хлеб, задрать пошлины, перестань возить серебро, перестань поставлять продукты, которые любит знать и через год он сговорчив без единого штурма. Там это наука, ей учат, как у нас учат строю. А я запоминал, потому что торговля — родня кухне. Побеждает тот, кто понял, из чего сделано блюдо противника.

— И из чего сделано наше? — Всеволод смотрел потяжелевшим взглядом. — Чем кончается такая война, в твоей заморской науке?

— Тем, что однажды приходят добрые соседи. — Я отодвинул свой горшочек. — Приходят и предлагают помощь. По-доброму, без единой угрозы. Условия на первый год покажутся мягкими.

— Кабала.

— На всю державу. Добровольная, потому и страшная. Разорять нас никто не хочет, государь, с разорённых нечего взять. Нас хотят сделать сговорчивыми.

Всеволод молчал. Пальцы его размеренно стучали по столу — он считал.

— Только есть у этой войны слабое место, — сказал я. — Она работает, пока жертва не понимает, что это война. Вся удавка держится на том, что мы виним дороговизну, купцов, погоду. Кого угодно, кроме соседа. Назови врага вслух и половина силы этой осады кончится. Против дороговизны люди грызутся. Против врага они сплачиваются.

— А вторая половина? — спросил Оболенский.

— А вторая половина кончится, когда привозное станет своим. Смотри, Дмитрий Васильевич, по чему они бьют: соль, пшеница, вино, серебро. Всё привозное. Но на наш продукт они повлиять не могут, потому что нашу рожь не перекроешь. — Я повернулся к Князю. — Государь, ты понял уже, я по лицу вижу. Всё, что мы готовили к Совету мы готовили для богатства. А получается что готовили оборону. Твой Совет больше не съезд о торговле. Это военный совет. Рода об этом просто ещё не знают.

Стало тихо. Свечи догорели до половины. Всеволод сидел, глядя перед собой. По его лицу было видно, что он уже там, на Совете, и что-то там двигает, расставляет и мерит.

— Шесть дней, — сказал он наконец. — Я собирал их делить пирог, а придётся объяснять дюжине медведей, что берлогу обложили, пока они лапу сосали. — Он усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого. — Оболенский. К утру мне всю роспись: цены по седмицам, заставы, менялы, рубеж. Проверить каждый камешек. Хоть один не ляжет — сядем думать заново. А лягут все…

Он поднялся, взял с блюда последнюю гренку, оглядел и сжевал.

— А лягут все — твоё блюдо на Совете, Саша, понадобится мне не для боярской грызни. Ступай спать, покойник. Ты своё на сегодня отработал. «Ночная стража», ишь и пришло же мне в голову.

Ну вот и пришёл момент когда я перехожу на главу через день.

Не серчайте на меня. Все сюжету на пользу.

Всех люблю и дальше будет интересно:)

Гостей на подворье Владычного полка ждали к вечеру, и я успел приготовиться.

Трапезная у владычников была строгая: длинный стол, лавки, распятие в углу. Я застелил стол чистым, выставил то, что успел собрать за день из своего же обоза — окорок, сыр, хлеб на моей закваске. Савва оглядел это хозяйство с сомнением.

— Может, упредить всё же? Святозар Игоревич — человек немолодой. Как бы худа не вышло от такой радости.

— От радости худа не бывает, Савва. Худо бывает от горя, а его я и хочу закончить. — Я отошёл к дальней двери, за печь. — Веди, как придут. И лицо держи, ты у меня главный скорбящий.

— Этому научен, — мрачно сказал Савва и пошёл встречать.

Первыми прибыли Соколовы. Я услышал их голоса из-за двери.

Послышались тяжёлые и лёгкие молодые шаги. Скрип лавки. И голос Святозара, от которого у меня свело в груди. Голос был сухой, погасший, на две трети тише, чем я помнил.