— Это которая страшная? — Тимка поднялся и зевнул. — Не, она ничего вообще-то. Она мне сегодня добавки дала. Сказала, я на её старшего похож.

Он ушёл в темноту, к землянкам. Я постоял ещё, слушая, как дышит спящая поляна — сотня душ, два мира, один храп Фотия на всю округу, — и пошёл спать сам.

Столица встретила мой обоз колокольным звоном, и звонили, как выяснилось, по мне.

Весть добежала раньше нас — гонцы, купцы, молва: государев человек Веверин сгинул в болотах у Гремячего лога, тела не нашли, монахи везут добро и сирот. К заставе скорбный караван подошёл под вечер, и я смотрел на всё это из-под холщового полога третьей телеги, сквозь щель между коробами с пастилой.

Столица была огромной. Надвратные башни, за ними — море крыш, дымов, куполов, уходящее к темнеющему небу. Вольный Град с его населением поместился бы тут трижды. У ворот стояла очередь из возов, и стража щупала каждый — Совет собирался, город принимал державу.

Наш обоз пропустили без досмотра.

Сработала грамота, которую Савва показал сотнику у ворот, и сработало то, что было написано на лицах моего конвоя. Владычники играть горе не умели и не играли — они его несли, всерьёз, всю дорогу: раз боярин велел быть мёртвым, они его для себя вроде как похоронили, чтоб не сфальшивить. Гришка в роли сироты был страшен. Он сидел на передке рядом с Матвеем, маленький, в тёмном одеянии, со взглядом в никуда. Так играл, что бабы у обочин крестились и утирали глаза. Перегибал он только по вечерам, на привалах, когда требовал за актёрство сладкую добавку.

За воротами обоз свернул не к постоялым дворам — к подворью Владычного полка, за стены. А ещё через два часа, в полной темноте, со двора выехала крытая повозка с двумя монахами. Повезли, если кто спросит, скорбные грамоты к епископу.

В повозке нас было трое: Савва, я — в рясе, с надвинутым куполем, — и молчаливый человек, ждавший на подворье. Человека этого я узнал по голосу, когда он назвал страже у задних ворот детинца слово-пропуск.

Первуша донёс весть быстрее нас, а Оболенский встретил сам.

— Живучий, — сказал он вместо приветствия, когда повозка встала в тёмном хозяйственном дворе. В его исполнении это было горячее объятие. — Идёмте, боярин. Вас очень ждут.

Вели меня путём, которым не гостей водят. Подклети, лестница в толще стены, переход без единого окна. Оболенский шёл впереди со свечой, Савва замыкал, и я считал повороты по привычке, всерьёз не надеясь запомнить. Наконец Оболенский толкнул низкую дверь, и мы вышли в тепло.

Палата была малая, жилая. Печь в изразцах, стол под картами, тяжёлые подсвечники. У стола, спиной к нам, стоял человек в простой тёмной рубахе, широкий, седеющий, и при звуке двери он обернулся.

Всеволод постарел. Вот что я увидел первым делом. С турнира Великий Князь Севера постарел года на три — резче легли складки у рта, тяжелее набрякли веки. А вторым делом я увидел, как эти веки дрогнули, когда из-под монашеского куполя показалось моё лицо.

Князь смотрел на меня, наверное, пять ударов сердца. Потом выдохнул через ноздри.

— Живой, — сказал он. — Живой, зар-раза.

— Живой, государь.

— Неделю! — Голос Всеволода пошёл вверх, и я вспомнил, что этим голосом он командовал полками. — Неделю вся столица тебя хоронит! Мне панихиды… мне панихиды по тебе служить предлагали, повар! Я тут сидел и думал: всё, конец, единственный человек на весь Север, который умеет то, что мне нужно, — и того в болоте утопили за неделю до Совета! Я Оболенскому чуть голову не снял вместе с его Приказом! Я…

Он оборвал сам себя. Прошёл ко мне через палату и встал вплотную, глядя снизу вверх. Я был выше, но никогда этого не чувствовал рядом с ним.

— Цел? — спросил он совсем другим голосом.

— Цел.

— Кто?

Одно слово, а в нём звучали виселицы, дыбы и выжженные волости. Я покачал головой:

— Это долгий рассказ, государь. И предупреждаю сразу: он тебе не понравится. Ни одной его частью.

— У меня вся жизнь из таких рассказов. — Всеволод отвернулся, дошёл до стола и сел, кивнув на лавку напротив. — Оболенский, вина ему. Мне взвару. Савва… останься тоже, чего уж. Садись, покойник, и рассказывай. С самого начала.

Я сел. Свеча трещала. За слюдяным оконцем лежала столица, которая считала меня мёртвым, и где-то в ней уже сидели люди, заплатившие за это серебром.

— Началось всё, — сказал я, — с того, что на тракте подорожало тягло…

Рассказывал я долго, и слушали меня по-разному.

Всеволод подавался вперёд на засаде, бил ладонью по столу на «выдернули арканом», щурился, когда я описывал ямы под дёрном. Оболенский слушал внимательно и записывал на пергамент, делая пометки. Савва не слушал вовсе. Он это всё прожил и теперь смотрел в стол, каменея на тех местах, где считал виноватым себя.

Я рассказывал по порядку: мешок, чтение по звукам, Ждан с распоротым боком, первый котёл. Выселки. На выселках Всеволод остановил меня в первый раз.

— Погоди. Ты говоришь — сотня душ. Три года в болотах. И никто не знал? Ни волостные, ни ловчие, ни мои люди?

— Никто, государь. И таких выселок по твоему Северу — я теперь уверен — не одни. Люди умеют исчезать, когда жизнь припечёт. Дальше слушай, там будет, отчего припекло.

Я рассказал про Пахома и его три дороги в яму. Про задаток, ушедший в семена. Про двоих детей, которых не досчитались к весне. Всеволод слушал, и пальцы его медленно сжимались на столешнице, а на зерне сжались добела.

— Задаток за твою голову. В семена, — повторил он. — Сидели на мешках и варили кору.

— До последней монетки. Я такой дисциплины не видел. Худая дисциплина от выбора без выбора. — Я помолчал. — Уходил я оттуда третьего дня, государь. Расскажу, как уходил, — это к нашему дальнейшему разговору прямое дело.

Прощание встало перед глазами, едва я начал говорить.

…Провожать вышли все выселки, как встречали, только стена была уже не каменная. Пахом ждал меня у края поляны. Он перехватил за плечи, посмотрел в глаза своими светлыми глазами, насквозь, и сказал негромко: «Я за долгую жизнь одно понял, Веверин. Народ — он как озимь. Его топчут, морозят, зимой хоронят — а по весне он встаёт. Ты первый, кто на мою озимь не с серпом пришёл, а с теплом. Помни: что весной согрел — то осенью твоё». Дарья сунула Матвею в телегу узел лепёшек из рогоза — «сам учил, сам пусть и ест» — и отвернулась раньше, чем я успел спасибо сказать. Ждан мне поклонился, а Ерошка с Улькой шли за нами до самой гати, и на гати Ерошка остановился и поднял руку — не помахал, а именно поднял и держал, пока лес нас не закрыл…

— … и вот что я тебе скажу, государь, про этих людей. — Я вернулся из воспоминаний в тёплую палату, к свече и вину. — Они меня взяли за серебро, чтобы убить, а отпустили — своим. Не из страха: бояться им уже нечего, они трижды покойники по любому закону. Просто я их накормил и не соврал ни разу. Вот и вся цена верности этих людей: котёл каши и прямое слово. Дешевле не бывает. И дороже не бывает, потому что за котёл и слово они мои теперь — до гроба.

В палате было тихо. Оболенский отложил перо.

— Складно рассказываешь, боярин, — сказал он со спокойной хитринкой. — Душевно. Только я в этой должности много лет, и у меня от душевных рассказов возникает чувство, что сейчас будет просьба. Проси уже.

— Попрошу. — Я отодвинул кубок. — Только это не просьба будет. Это будет самое трудное, что ты слышал от меня, государь. Помнишь, в карете из Бобровки мы с тобой пирог делили — какой род к какому делу ставить? Так вот забудь тот разговор. Я тебе привёз другой. Программа наша, вся, целиком — она мертворождённая. Я это понял в болоте, когда тех людей от голодной смерти спасал.

Всеволод медленно поднял бровь.

— Смело, — сказал он. — Месяц назад ты мне за эту программу полжизни выторговал. Ну-ка. Объясни мне, повар, что случилось с нашим пирогом.

— С пирогом, государь, всё хорошо. — Я поднялся, потому что такое говорят стоя. — Рецепт верный: цепочки, мануфактуры, свой товар вместо чужого. Одна беда. Печь его некому. Мы с тобой делили, какой род к какому делу приставить, и ни разу не спросили — а руками-то кто работать будет?