Перо скрипело. Демьян с Кузьмой стояли за плечом Матвея и следили за каждой строчкой ревниво, как родители за первенцем. На «лежачем дымоходе» Демьян не выдержал:

— Про заужение к трубе пиши! Без заужения тяга сдохнет, наставят потом печей криво — и скажут, Демьян дурак!

— Пишу про заужение…

— И про уклон! Малый уклон, с ладонь на сажень!

— Демьян. — Я похлопал печника по плечу. — Твоя печь. Сам и продиктуешь, до последнего кирпича. А сейчас — счёт. Все сюда, считать будем вслух, это самое вкусное.

Считали на пальцах и на щепке, которой Елизаров царапал по столешнице.

— Дедовская варница, — загнул я палец, — жжёт на пуд соли воз дров. Оттого северная соль всегда и была золотая, оттого варницы и умерли, когда южная пришла. Теперь наша. Солнце в ларях выпило половину воды — ползатрат долой ещё до огня. Печь гоняет жар под тремя листами, а не под одним…

— Втрое дольше жар работает! — вставил Демьян. — Я мерил!

— … грязь ушла с переливом, горечь — с жижей, перевара нет, порчи нет. Итого, Данила Петрович: дров на пуд — вчетверо меньше дедовского. Вчетверо.

Елизаров шевелил губами. Щепка в его пальцах замерла.

— Вчетверо… — повторил он. — Это ж выходит… погоди, я по деньгам… — Глаза его расширялись по мере счёта. — Это ж северная соль встанет дешевле южной! Не блокадной, задранной, — обычной южной, мирного времени! Она ж никогда дешевле не стояла! Никогда, сколько торговля живёт!

— А теперь встанет. — Я взял с холстины щепоть, растёр, попробовал. Соль как соль. Просто соль, которой ещё вчера у Севера не было. — Белая. Дешёвая. Наша. Передай Демидову, Данила Петрович: цена северной соли — ниже южной, устав приложим. Пусть его сотня считает варницы и ключи.

Я посмотрел на гору соли, на печь, на исписанные листы под рукой Матвея. Где-то в поварне доходили в печи хлебы — монастырский и государев. Где-то в столице Всеволод дочитывал росписи Оболенского. До Совета оставался день.

— Хлеб есть. Соль есть. — Я отряхнул ладони. — Осталось придумать чем совет кормить, господа. Посмотрим, какие у них зубы.

Василиса не спала.

Догорала третья свеча, а счётные книги перед ней лежали всё те же. Цифры в них она помнила наизусть. Считать их было незачем, но голова просила дела, пока муж не вернулся, — и она считала.

Богдан ушёл засветло, по зову винного купца Елизарова на торговый разговор. Вот только торговый разговор до полуночи не длится. А столица перед Советом набита чужими дружинами, и с родом их веса могло случиться что угодно. Никто бы и не спросил.

За перегородкой спали дети. Старшие — тихо, по-походному, война приучила. Младшая посапывала и ворочалась. Ей снилось что-то интересное.

Шаги во дворе она узнала раньше, чем брякнуло воротное кольцо. Его шаги — и не его походка. Так тяжело Богдан ходил один раз в жизни, после ультиматума, и у Василисы всё подобралось внутри.

Он вошёл. Стянул шапку, сел к столу не раздевшись. Посмотрел на жену — и мимо неё, в стену.

— Налей чего-нибудь.

Она налила. Богдан выпил, не заметив даже. Помолчал.

— Веверин жив.

Трещала свеча. Василиса медленно села напротив.

— Ты пьян?

— Я его видел. Вот как тебя. — Он провёл ладонью по лицу, шрам шевельнулся под пальцами. — Столица по нему панихиды служит, а он сидит на подворье владычников, живой… Погоди. По порядку, а то запутаюсь. Только слушай, Василиса: за то что я тебе расскажу головы снимают. Не вздумай никому про этот разговор.

— Наши головы под закладом с того дня, как ты съездил к дьяку. — Она сложила руки на столе. — Рассказывай.

И он рассказал.

Как Елизаров звал о торговом говорить, а привёл за стены обители Владычного полка. Как в трапезной сидели Соколовы — оба, старый и молодой. У стола стоял Демидов, к которому Богдан и на поклон не пробился бы за год. Что лежало на столе. И как поднялся навстречу мертвец, по которому неделю звонили колокола, и сказал: садись, воевода, разговор есть.

— Он знает. — Богдан смотрел в столешницу. — Про донос, про дьяка и Медвежий брод. С зимы знает. Я стою и думаю: вот и суд, свидетели в сборе… А он мне: за что тебя судить? Ты меня топил — а получилось так, что вытолкнул наверх. Понимаешь, нет? Мой донос его Князю на стол положил. С доноса и пошло: Вольный град, милость, вотчина… Он мне это в лицо сказал. Спокойно так, знаешь. Перечислил и стоит улыбается. И работу дал. Рода собирать перед Советом, мелкие.

Василиса слушала не перебивая. Так она слушала всегда, когда счёт шёл на судьбу рода.

— Что за карта была? — спросила она, когда муж замолчал.

— А вот тут держись. — Богдан подался вперёд и понизил голос, хотя в доме кроме детей и не было никого. — Война на той карте, которая без мечей ведётся. Измором. Против нас война. Соль перекрыта, потому и подорожала. Пшеница пропала с торга тоже поэтому. Серебро зажато, купцы с юга не едут. Нас душат, Василиса. Всю державу. Я так Соколовых душил, если помнишь. Караваны, торг… Только мой размах был уезд. Я на карту глянул — и ноги ослабли. Свою войну узнал. Как пса своего в чужом дворе.

— Кто?

— Соседи. Все трое, а правит один. Веверин говорит, что точно один кто-то управляет

— Веверин говорит…

Она поднялась, отошла к печи, поправила заслонку, хотя заслонка в том не нуждалась. Мысли просили движения рук. У них с мужем это было общее, только Богдан в такие часы точил железо, а она перекладывала барахло.

Мертвец жив. Знает про донос — и не мстит, а ещё собирает за один стол Соколовых, Гостиную сотню и род, который его заказывал. А на столе у мертвеца — война, которую в державе ещё никто не разглядел.

Любая из этих вещей не помещалась в голове поодиночке. Вместе они складывались во что-то без имени, и Василиса запретила себе спешить. Спешка в таких раскладах стоит слишком дорого.

— Теперь рассказывай заново. — Она вернулась к столу. — Всё, что видел. Как сидели, кто что ел, кто на кого смотрел, кто смеялся. До мелочи, Богдан.

Богдан рассказывал заново до второго петуха.

Василиса спрашивала — он вспоминал. Кто где сидел, кто что говорил. Выходило, что Демидов больше молчал, но когда открывал рот, все ждали. Молодой Соколов сперва сидел белый, а под конец сам подал руку. Старый ворчал, только по этому ворчанию было ясно, что он в деле давно и по своей воле. Елизаров вертелся при Веверине, как приказчик при хозяине, — это Елизаров-то, первый винный человек столицы.

— А сам он какой? — спросила Василиса.

— Веверин-то? — Богдан задумался. — Молодой. Моложе, чем я ждал. Рыжий, худой. Ты вот спроси меня, чем он взял, — а я не отвечу. Голоса не повышал. Не грозил, золотых гор не сулил. А я сидел и слушал, как пацан перед сотником. И Соколов-старший так же слушал. И Демидов.

Василиса кивнула и придвинула чистый лист. Думать она привыкла пером.

— Ложись. Мне надо посчитать.

— Чего тут считать? Либо идём к нему, либо до света бежим из столицы. Третьего нет.

— Вот это и посчитаю. Ложись, ты своё сегодня отработал.

Богдан потоптался, хотел что-то добавить — и не стал. Ушёл за перегородку. Василиса осталась со свечой и листом.

Начала она с того, что умела лучше всего: искать, где ловушка.

Ловушка не находилась. Если Веверину нужно было признание — признание у него уже есть. Если стравить их с Соколовыми — тогда зачем молодой подавал руку? Если выманить род в столицу и взять — так они и без того в столице, беззащитные, бери хоть сейчас. Она вертела расклад и так и этак, и не находила ловушки. Игра не читалась, и вот это было хуже всего. С ними играли это точно, но каким образом она не могла понять.

Ладно. Она отложила первый лист и взяла второй. Раз непонятно, чего он хочет, — надо понять, кто он таков.

Про Веверина она знала то же, что вся держава, и до этой ночи держала это за молву. Молва любит приврать. Но теперь каждую байку приходилось пересчитывать заново, — потому что главная байка, про мертвеца, только недавно сидела перед мужем за столом.