— Или задаток им даден, а снасть сами вили. — Первуша бросил верёвку. — Про то в топях спросим.

— След возьмёшь?

— Уже беру. Толпа мужиков — не иголка, борозда за ними лосиная. — Первуша сплюнул и посмотрел в сторону леса без всякой радости. — Одно скажу сразу: кто снасть так ставит, тот и уходить обучен. Возьму троих, и жди меня — может, к ночи, может, к утру.

— С богом. Игнат!

Подбежал молодой владычник, поправляя распоротый рукав.

— Рука пишет? Тогда пиши, слово в слово. — Савва глядел, как Первуша с тройкой втягивается в лес. — «Оболенскому, в собственные руки. Сего дня поутру на тракте у Гремячего лога взят разбоем боярин Веверин. Взят живым, один. Товар не тронут, люди целы. Нападавших до сорока, снастью работали, ушли в болота. Розыск веду всеми силами. Савва». Всё. Коня бери моего, подорожную мою, и чтоб завтра к полудню грамота была в столице. Коня загонишь — не жалей.

— А спросят в пути чего?

— Молчи. За тебя грамота говорит.

Игнат умчался. Савва выпрямился и повёл взглядом по луговине. Раненых уже стянули к телегам. Матвей, никого не спросясь, ставил на камни котёл — эту породу Савва знал. Сашкины люди горе не плачут, Сашкины люди горе варят.

А у переправы тем временем копилось.

Съезд с моста запрудили остановленные караваны. Три купеческих обоза и один боярский, с прапором. От боярского через луговину уже шагал сотник в справном доспехе, и по развороту его плеч читалось за версту, что идёт человек ругаться: кто посмел перегородить государев тракт.

Савва пошёл навстречу, на ходу расправляя собственные плечи.

Перегородили, служивый. Верно понял. И это, даст Бог, только начало.

Сотник начал орать шагов за десять.

— Это что за самоуправство⁈ Кто велел тракт запирать⁈ У меня боярин на Совет спешит, а тут…

— Взят государев человек, — сказал Савва.

Сотник осёкся на полуслове. Подошёл ближе, оглядел луговину: спутанные сети, помятые владычники, косая телега на настиле. Гонор с него сходил на глазах, как пена с кружки.

— Кого взяли?

— Боярина Веверина. Государева человека по продовольствию. — Савва говорил без нажима. Нажим тут не требовался, вес был в самих словах. — Я Савва, старший охраны, Владычный полк. Розыск объявлен именем Князя и именем Владыки. Так что ты вовремя, сотник. Мне нужны твои люди.

— Мои? — Сотник моргнул. — Мы Голицынские, нам к Совету…

— К Совету твой боярин без тебя доедет, тракт впереди чистый. А вот если завтра спросят, кто был у Гремячего лога в день, когда пропал Веверин, и чем помог, — Савва помолчал ровно столько, чтобы сотник додумал сам, — то ответ «спешили мимо» твоему боярину не понравится. Веверин у Князя в чести. Слыхал, поди.

Сотник слыхал. Это было видно по тому, как он оглянулся на свой караван, что-то прикинул и стянул шлем.

— Два десятка дам. Больше не могу, охрана всё же.

— Два десятка годятся. Старшим кого?

— Сам встану.

— Добро. — Савва развернул его за плечо к переправе. — Твои перекрывают брод и обе стороны тракта. Всякого встречного-поперечного на опрос: кто, куда, что видел. Особо — про людей с болот. Нужно найти, кто торгует с ними, кто носил туда соль или железо. Понял? Не разбойников лови, разбойники в топях. Лови тех, кто с топями знается.

Сотник кивнул и пошёл поднимать своих. Голицынские мужики принимали новую службу без восторга. До Саввы долетело ворчание про «своих дел мало» и про то, что на Совете без них не спляшут. Ворчали, однако, уже расходясь по постам — сотник умел объяснять коротко.

А дела уже стояли к Савве в очередь, как просители к воеводе.

Первыми под опрос попали купеческие обозы. Старшины отвечали охотно, наперебой, только толку в их охоте было мало: ехали, никого не видали, а как началось у моста — молились. Один вспомнил, что третьего дня на стоянке двое чужих спрашивали про обозы из Вольного Града. Каких чужих? А бог их знает, милок. Один вроде рябой. Или бородатый. Приметы из купца сыпались, как мука из худого мешка, и все разные.

Зато при третьем обозе сыскались коробейники. Эти на вопрос, где берут товар, отвечали гладко: по деревням скупаем. А на вопрос, у кого брали лосиные кожи, начали потеть.

— Ну… мужички носят. Разные.

— Из каких деревень мужички?

— Дак… с разных, батюшка…

— С болот носят? — спросил Савва, глядя коробейнику в переносицу.

Коробейник взмок окончательно и посмотрел на напарника. Напарник изучал носки своих сапог с усердием монаха над Псалтырью.

— Вот что, торговые. — Савва забрал у первого короб и поставил рядом с собой. — Сидеть будете тут, при обозе. Отвечать станете человеку Тайного Приказа, он к утру воротится. Ему и расскажете про разных мужичков. А короба пока у меня побудут. Для сохранности.

Коробейники сникли и пошли под присмотр. Врали они не по злобе — по торговой привычке беречь поставщика, это Савва видел. Тем скорее Первуша их разговорит.

До сумерек он успел многое. Каждому купеческому старшине вручили слово: на всякой стоянке говорить про розыск, примет не жалеть. К ближней обители ушёл верховой с запиской для игумена: поднять приходы, слушать паперти, глядеть на лесных тропах, о всяком слухе слать весть. Церковная цепочка была быстрее любой княжеской почты — Савва знал это по службе и на неё рассчитывал больше, чем на все дружины разом. Второй верховой поскакал по окрестным деревням за охотниками: кто болота знает, тому серебро за день и прощение всех грехов перед лесной стражей, буде такие грехи имеются.

К ночи стоянку у переправы было не узнать.

Горели костры. У коновязи стояли чужие кони. Голицынские мужики несли караул на броде, купеческий писарь под фонарём переписывал набело листы с приметами. Матвей кормил всю эту ораву из двух котлов без роздыха, и Савва отметил, что к котлам подходят охотнее, чем к десятникам. У котлов люди разговаривались.

Он и сам подошёл за разговорами. Постоял в тени, за спинами. У ближнего котла голицынский мужик выспрашивал у брата Фотия, каков он из себя, пропавший боярин.

— Молодой, — говорил Фотий. — Рыжий. А боярства в нём на грош: сам с нами из одного котла ел, сам и варил через день. Такой каши, как он варил, я в жизни не едал, вот те крест.

— Скажешь тоже — боярин варил, — не поверил мужик.

— А вот и варил. Он этим, слышь, на Совете заведовать поставлен. Всем хлебом Севера. — Фотий помолчал. — Ты вот что. Ты завтра, как по деревням поедешь, мужикам тамошним про него расскажи. Что человек за простых людей. Пусть ищут. Такого искать — не за страх, за совесть будут.

Савва отошёл от костра тихо, как подошёл. На душе у него сделалось на волос легче. Фотий, сам того не зная, работал сейчас лучше всякого глашатая: молва про доброго боярина побежит по деревням впереди примет, а молва открывает рты, которые серебру не открыть.

Сам он встал у стола под навесом, где сменщик Игната расстелил карту здешних мест — кривую, купленную у ямщика, зато с болотами. Савва придавил углы плошками и стал наносить угольком: тут взяли, туда ушли, тут брод, тут гати, о которых сказал ямщик.

Гриша возник у стола неслышно, как возникал теперь весь вечер — то у одного костра, то у другого. Спать его Матвей укладывал дважды. Оба раза без толку.

— Дядь Савва. — Малец смотрел на карту. — Это болота, да? Он там?

— Там.

— А болота большие?

Савва посмотрел на бурое пятно, растёкшееся по чертежу на две ладони. Врать он не стал. Этому мальцу врать было без пользы. Он чуял враньё, как Первуша след.

— Большие, Гриша.

— Значит, искать долго. — Гришка сказал это ровно, по-взрослому, и от этой ровности у Саввы заныло под ложечкой. — Тогда я спать пойду, а то завтра сил не будет искать.

Он ушёл к телегам. Савва смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на карту, на бурое пятно в две ладони.

Ночь тянулась. Савва обошёл посты — на броде стояли, у леса стояли, костры горели по уставу, вполсилы. Возле детской телеги он задержался. Все трое спали: Тимка носом в стену, Макар навзничь, ровно, как лёг, Гришка калачиком между ними, с ножиком в кулаке. Матвей сидел рядом на передке, не спал. Савва кивнул ему. Матвей кивнул в ответ, и оба не сказали ни слова, потому что говорить тут было нечего.