— Поставим. — Силантий помолчал, глядя на затёсы вдоль нашей дуги, потом сказал то, что копилось в нём, похоже, с самого рогоза: — Ты только объясни мне одну вещь, боярин. Я в лесу много лет. Зверя брал, пока зверь был. Птицу, рыбу — всё умею. И мужики мои не слепые. А ты идёшь по чужому лесу первый день и показываешь пальцем, как у себя в погребе: тут копай, там разгребай, здесь ставь. Откуда?

Мужики подтянулись ближе. Вопрос был общий, я видел это по лицам.

— Две вещи, Силантий, обе простые. — Я присел на валежину. — Первая: рогоз, лопух, заболонь. Ты их не находил, потому что не искал. Для тебя это трава и скотий корм. Ты охотник, твоя еда бегает и летает, а что корень рогоза сытнее репы — этому тебя никто не учил. Пока есть зверь и поле, такая наука не нужна. Тут нет вины, тут просто знание другое. Теперь оно ваше.

— Допустим. — Силантий медленно кивнул. — А ягодный склон? А протока? Это уже не знание, это места. Мы тот склон сто раз прошли — не было там ягоды.

— Была. Под листом, на южной стороне, где грело солнце. — Я пожал плечами. — Вторая вещь: приметы мест. Ягода перезимовывает не везде, а там, где толсто лёг лист и склон смотрит на юг. Рыба весной идёт не в глубину, а в тёплую мелочь с травой. Корень жиреет в чёрной мокрой низине, а не где попало. Я не лес вижу, Силантий, — я вижу приметы и считаю по ним места, как ты считаешь зверя по следу. — Я поднялся. — Не веришь — проверяй каждую метку. Найдёшь пустую — признаю при всех, что соврал.

— Да чего проверять. — Силантий покосился на склон, где визжала над ягодой ребятня. — Вон, проверяют.

— Тогда разбираем работу! Мужики — на рогоз и лопух, копать всё. Женщины — ягода, сок, побеги. Носить к землянкам, там принимают!

Ещё утром я сварил деревне завтрак — жидкую кашу из толчёных корневищ на берёзовом соке — и на раздаче принял первый бой.

Порядок я объявил ещё с вечера: детям полчерпака, взрослым черпак, добавка в полдень и так до четырёх раз за день. Очередь шла тихо, пока к котлу не подошла худая тёмная женщина с двумя мальцами. Она сунула мне обе плошки разом и сказала, глядя мимо:

— Полные лей.

— По полчерпака. Добавка в полдень.

— Полные, говорю! — Голос сорвался сразу, на первом слове. — Ты чего творишь⁈ Вон он, котёл, полный! Мои всю зиму кору грызли, а он цедит! Моришь, ирод⁈

Очередь замерла. Из землянок высунулись головы.

Я не стал спорить. Поставил черпак на край котла и громко сказал — не ей, всей очереди:

— Слушать всем, повторять не буду. Кто долго голодал, тому сейчас от сытой еды смерть. Желудок отвык от еды. Набьёте его — к ночи скрутит, а слабые могут и умереть, поэтому кормлю понемногу, но часто: четыре раза в день, каждый день, без пропуска. Скоро будет полный черпак. А кому мой порядок не нравится — вон лес. Добывайте еду сами. — Я взял черпак и посмотрел на Дарью. — Плошки давай. Ты очередь задерживаешь.

Она стояла, задохнувшись. Искала, что крикнуть в ответ, — и не находила.

— В голодный год, при старом князе, такое было, — сказал от землянок Пахом. Он подошёл на шум и стоял теперь, опершись на посох. — Пришёл обоз с зерном в село, где ели лебеду. Наелись каши от пуза. К утру четверых снесли, и все четверо — кто покрепче был да побольше съел. Боярин твоим детям жизнь по ложке отмеряет, а ты его иродом кличешь. Бери, что дают, и благодари.

Дарья посмотрела на него. На меня. На своих мальцов, тянувших носами пар от еды. Молча сунула плошки под черпак, получила две ровные половины и отошла к дальнему бревну.

А через час, когда я ставил воду под обед, она пришла к огню сама. Постояла рядом, одёрнула платок.

— Показывай, чего толочь, — сказала она хмуро. — Раз варить по четыре раза в день, рук у тебя не хватит. И это… за ирода не серчай.

— За ирода отработаешь, — сказал я. — Встанешь на раздачу. Порядок знаешь, голос есть. Кто полезет без очереди или за добавкой раньше срока — твоя забота.

Дарья хмыкнула. В глазах её впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.

Лучший надсмотрщик для голодной раздачи — вчерашняя бунтарка. Это я тоже знал по сотне кухонь.

И работа пошла.

Кухню мы развернули на два огня: большой котёл под похлёбку, малый под отвары, плоские камни в углях — под лепёшки. Добыча потекла к полудню: вёдра корневищ, ягоды, короб первого сока. Я расставил женщин по постам и мы все вместе мыли, чистили, подготавливали. Я работал и показывал — толките корень так, тесто из толчёнки замешивайте этак, на камень лейте тонко.

К обеду выселки впервые за долгое время ели первое и второе.

Похлёбка на корневищах с рыбьей мелочью, которую натаскали из протоки штанами раньше всяких сетей. Лепёшки из толчёного рогоза на берёзовом соке — плотные, сладковатые, с ягодной кислинкой поверх. Дети ели лепёшку, как пряник, — растягивая удовольствие. Дарья стояла над раздачей с черпаком, и попробовал бы кто взять без очереди.

А я смотрел на всё это и ловил себя на странном. Не было у меня за плечами ни трактира, ни припасов, ни Матвея с его руками, ни даже соли толком. Голый лес, чужие люди, уголь вместо пера. А кухня стояла. Кухня работала. Выходит, всё, что мне нужно для кухни, я всегда ношу с собой.

Полезное знание для человека, которого раз в полгода пытаются то купить, то украсть, то убить.

Вечером у большого огня собрались все выселки, и вопрос, который зрел весь день, наконец созрел.

Задала его, конечно, Дарья. Она весь день косилась на меня от котлов, а тут села напротив, подоткнула платок и спросила в лоб, по-своему:

— Слышь, боярин. А ты вообще кто?

У огня засмеялись и тут же притихли: ответ был интересен всем.

— Мужики вон болтают — государев человек, — продолжала Дарья, не смущаясь. — А я гляжу: кафтан справный, а сам весь день у котла, с ребятнёй возишься. Бояре такие не бывают. Ты уж не серчай, а только расскажи по-людски: кто таков, откуда взялся и чего с нами со всеми теперь будет?

Я отставил плошку. Вся поляна смотрела на меня.

Рассказывать им всё было нельзя и незачем. Но то, что им положено знать, они знать должны — люди идут за тем, кого понимают.

— По-людски, значит, так. — Я подбросил в огонь ветку. — Зовут Александром. Родом издалека, всего добивался сам, с пирожков начинал потом с лотка на ярмарке. — У костра недоверчиво хмыкнули. — С лотком я против торгашей всего города вышел. Потом трактир поднял, в Вольном Граде, слыхали про такой город? Потом с тамошними богатеями воевал, долго рассказывать, но я выстоял, а они теперь со мной торгуют. А по зиме приехал за мной сам Великий Князь.

Поляна притихла окончательно. Даже ребятня перестала возиться.

— Хотел меня Князь забрать к себе, поваром при дворце. Я отказался. — Я помолчал. — Тогда мы с ним об заклад побились: собрал он лучших поваров державы и заморских мастеров в придачу, а я против них выставил своих учеников. Мальчишек из трущоб, таких же, как ваши, только городских. И вот этой весной, на турнире, при всём городе, мои мальчишки тех мастеров разбили. Шестилетний пацан у первого повара Западной Короны выиграл, чтоб вы понимали.

— Брешешь, — восхищённо выдохнул кто-то в темноте.

— Спроси кого хочешь за болотами, про тот турнир полсевера гудит. Ну а Князь… Князь проигрывать умеет. Отдал мне вотчину, а после и говорит: раз ты такой умный — вот тебе вся еда Севера, отвечай за неё. Совет он большой созвал, в столице, через две седмицы, все рода съедутся. Там и будем решать, как этой земле дальше жить. Туда я и ехал, когда ваши меня… — я усмехнулся, — … подвезли.

Смешок прошёл по поляне — нервный, но уже свой, домашний. Про «подвезли» здесь можно было шутить только мне, и все это понимали, и то, что я шутил, отпускало им грехи лучше любых слов.

— А решать я там буду вот что, слушайте, вас это касается напрямую. — Я обвёл взглядом круг у огня. — Наша земля нищая не потому, что бедная. Она нищая, потому что на ней всё делается через колено. Мужик боится сеять лишнее — отберут. Мастер боится делать лучше — задавят. Работник бежит от хозяина, потому что хозяин его за скотину держит, — вон вы, целая деревня, тому пример. А я на своей Слободке показал, что бывает, если наоборот делать. Людей кормить, учить и платить по чести. У меня за полгода трущоба стала богаче иного посада. Вот это я и повезу на Совет. И вы, — я ткнул веткой в темноту, где сидели мужики, — вы мне в этом деле понадобитесь все, до единого. Руки, которые знают цену хлебу, — это…