— Научу, — сказал я. — Всему научу, сын.

Стемнело. У костра тёк уже общий, сытый, ленивый разговор, и в этом разговоре Фотий, понизив голос до таинственного шёпота, рассказывал выселковским, как их боярин на арене репу резал против первого повара Княжеграда. Выселковские слушали, раскрыв рты. Ребятня спала вповалку, привалившись к кому попало.

Я нашёл глазами Савву. Он сидел чуть в стороне, у малого огня, с Первушей и Пахомом, и по тому, как все трое повернули головы в мою сторону, я понял: посиделки кончились.

Пора говорить о деле.

— Ну, — сказал Савва, когда круг замкнулся. — Излагай, Александр Владимирыч. Никишка твой прибежал с кашей своей дурацкой, я чуть парня не придушил, пока понял. Письмо прочёл, груз донёс, розыск придержал. Теперь хочу знать, во что мы играем.

— Играем в покойника. — Я подбросил ветку в огонь. — Смотрите, что у нас на руках. Заказчик ждёт вести о моей смерти. Вести он получает две: от своего человечишки — и от вас, от розыска. Пока ваши заставы рыли округу, он сидел тихо и ждал. Теперь слушайте, как всё должно выглядеть со стороны, потому что на этом и будет строится вся наша игра.

Я взял прут и провёл по земле черту.

— Розыск сворачивается. Но не сразу, а так словно вы отчаялись. Заставы снимаются, обоз скорбно уходит к столице: боярин сгинул в болотах, тела не нашли, монахи везут его добро и его осиротевших пацанов. Савва, твоим людям придётся отыграть горе.

— Отыграют, — сказал Савва мрачно. — Половина и играть не будет, они это горе итак носили взаправду.

— Тем лучше. Дальше — торг. — Я повернулся к Силантию. — Срок подходит, через пару дней тебе идти. Пойдёшь, как уговорено, и скажешь слово в слово: исполнено, боярин в болоте, обоз отбили монахи, наших полегло трое — для убедительности, покойников пусть проверяет. Возьмёшь остаток серебра. Торговаться не смей, благодарить тоже. Веди себя как человек, которому тошно от сделанного и который хочет забрать деньги и всё забыть. Это ты сыграешь?

Силантий криво усмехнулся.

— Чего тут играть, боярин. Мне и взаправду тошно.

— Вот и не играй, так даже лучше. Запомнишь его: лицо, речь, обувь, коня, всё. А дальше начинается работа. — Я посмотрел на Первушу. — Твоя.

Первуша слушал молча, по своему обыкновению, и глаза его уже жили отдельно от лица — прикидывали, считали.

— Сесть ему на хвост, — сказал он. — Повести. Человечишко понесёт весть тому, кто над ним. Второе звено. А второе поведёт к третьему.

— Именно. Брать никого не надо сразу, только вести и смотреть. Нам нужен верх цепочки — тот, кто платил. Дотянешь слежку до второго звена — уже хлеб. До третьего — золото.

— Дотяну, сколько смогу. — Первуша поскрёб щёку. — Начальство своё оповещу, он людей выделит. Одно скажу сразу: цепочка может уйти далеко.

— Если повезет, узнаем к кому. Оболенский мне потом расскажет. — Я обвёл прутом всех. — И последнее по этой части. Для всего мира я мёртв, и мёртв я останусь до самого Совета. Еду при обозе тихо. Пусть заказчик спит спокойно и пусть те, кто ждал моей смерти, придут на Совет с готовыми речами. Хочу посмотреть на их лица.

У огня помолчали. Пахом качнул головой — не то осуждая, не то восхищаясь.

— А теперь дело потруднее. — Я воткнул прут в землю. — Мой уговор с Пахомом вы знаете: людей я отсюда забираю на свою землю. Вопрос только — когда и как это сделать. Сейчас, с обозом, их не потащишь: сотня душ, половина не ходоки, да и мне в столицу с таким хвостом…

— С таким хвостом, — сказал Первуша, — тебе, боярин, и без дороги беда.

Все повернулись к нему. Первуша вытянул из огня уголёк, покатал в пальцах, не обжигаясь.

— Я в Приказе долго уже, вотчинные тяжбы через меня шли, так что скажу как есть, а ты не серчай. Люди эти — меркуловские тяглые. Беглые. По Правде побег права не гасит: хоть три года, хоть десять — они его. Покажись они на любой дороге, у любой заставы — первый же меркуловский приказчик пишет челобитную, и по всем законам державы их вернут. С приплодом, — он глянул в темноту, где спала ребятня, — и с наказанием, какое хозяин назначит. А тебе, боярин, отдельная грамота: сманивание чужих людей. И вот с этой грамотой Меркулов пойдёт не в суд. Он пойдёт на Большой Совет, при всех родах, и спросит громко: что же это за государев человек, который чужих тяглых к себе уводит? Хороший подарок ему выйдет. Лучше не придумаешь.

Стало тихо. Пахом сидел не шевелясь, и лицо его в отсветах огня было старым — старее, чем днём. Он это знал, понял я. Он это знал всегда, с самого начала, и в землянке, когда я обещал увод, он молчал об этом — потому что тонущий не спорит с тем, кто тянет его из воды.

— Закон, стало быть, — сказал я.

— Закон, — подтвердил Первуша. — Худой, старый, а закон. И покуда он таков, любой твой шаг с этими людьми — Меркулову козырь.

Я смотрел в огонь. Вот она, стена, о которую разбивается вся моя четвёртая дорога, и стену эту не объехать ни болотом, ни серебром, ни владычным конвоем. Её можно только сломать. А ломают такие стены не топором — их ломают там, где законы пишут.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Деревня сидит тихо, как сидела, — тут, за болотами, её три года никто не нашёл, потерпит ещё месяц. Савва, оставишь людей для присмотра, чтобы ловчие не сунулись и чтобы никто с выселок раньше срока не высунулся. Едой их надо обеспечить тоже, чтобы отъелись пока меня нет. Пахом за старшего, как и был.

— Оставлю четверых, — кивнул Савва. — С Фотием во главе, он тут уже прижился, вон, храпит в обнимку с тем бородатым.

— А стену… — Я вытащил прут из земли и переломил его. — Стену будем ломать в столице. Есть у меня там пара дверей, в которые с таким делом можно постучать. Худой закон, Первуша, — это ведь тоже всего лишь рецепт. А рецепты я переписывать умею.

Первуша посмотрел на меня поверх огня, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— Вот на это, боярин, — сказал он, — я бы поглядел.

Штаб разошёлся за полночь. Савва пошёл проверять, как устроены его люди, Пахом с Силантием — к себе, а я остался у малого огня один и понял, что спать не хочу.

Я пошёл к кухне — проверить котлы на утро, руки сами попросили работы.

Матвей был уже там.

Он стоял над моим хозяйством и вёл ревизию как и Гриша ранее. Заглянул в похлёбку, растёр в пальцах щепоть толчёного корня, понюхал, отломил лепёшку.

— Крахмала много, — сказал он, не оборачиваясь. — А клейковины нет. Как тесто-то держится?

— На соке. Сахара схватываются на горячем камне, вроде корочки.

— Хитро. — Матвей помолчал, вертя лепёшку. — Я, когда ты пропал… я всё думал: чем он там жив. А ты вон. Кухню поставил. — Он повернулся, и я увидел его глаза. — Мог бы и догадаться, дурак. Ты же нас всех так и нашёл. Через котёл.

Больше он ничего не сказал. И не надо было.

Мы молча вычистили котлы вдвоём, как чистили их сотню раз, и это молчание лечило лучше разговоров. А когда я шёл к своей землянке, у поленницы шевельнулась тень.

Тимка сидел на чурбаке, обхватив колени, и не спал — ждал. Я сел рядом. Помолчали.

— Я рядом ехал, — сказал он наконец в темноту. — Через две телеги, Саш. Они тебя волокли, а я сидел, как мешок. Хоть бы крикнул, хоть бы нож кинул, я ж метко…

— И был бы у них второй пленник. Или чего похуже.

— Всё равно. — Он упрямо мотнул головой. — Все чего-то делали. Савва людей поднимал, Первуша по лесу бегал, Матвей вон кормил всех. Один я, как…

— Тимка. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Телега ушла — вот что вы делали. Я в той яме, когда меня вязали, про одно думал: колёса скрипнули, дети целы. Мне эта мысль, если хочешь знать, драться помогала. Так что не сидел ты мешком. Ты был той самой причиной, по которой я до сих пор живой и злой. Понял?

Тимка сопел долго. Переваривал.

— Всё равно, — буркнул он наконец, но уже другим голосом. — Вот выучусь. Пусть только попробуют ещё кого из наших тронуть.

— Договорились. А теперь спать. Подъём до света. Дарья одна четыре котла не потянет.