— Ну, рассказывай, Савва. Зачем звал. Только без предисловий, я их за эту седмицу наслушался — от панихид до соболезнований. Нашли?..

Пауза. Савва молчал, как договорились.

— Тело нашли, спрашиваю? — Голос Святозара дрогнул. — Ты пойми, мне не для бумаг. Мне… Ярик, сядь, не мельтеши… Мне его схоронить надо по-людски, Савва. Я этого парня, когда он ещё поварёнком был… Он же мне как…

Дальше тянуть было нельзя. Я открыл дверь и вышел.

— Не надо меня хоронить, князь. Я против.

Тишина встала такая, что слышно было, как потрескивает лучина у распятия. Святозар смотрел на меня, не двигаясь. Потом медленно, держась за стол, поднялся. Лицо его прошло за три мгновения три цвета — белый, серый, багровый, — и я на всякий случай шагнул ближе, помня Саввино «как бы худа не вышло».

Худа не вышло. Вышел посох.

— Ах ты ж!.. — Святозар взмахнул им наотмашь, и я едва успел принять удар в плечо, а не в голову. — Ты!.. Да я по тебе!.. Я панихиду заказывал, ирод! Я!.. — Посох замахнулся снова, и я поймал его в воздухе, а потом поймал и самого Святозара, потому что его повело.

Он вцепился в мои плечи, тряхнул и вдруг обнял, стиснув так, что хрустнули рёбра. Борода его тряслась у моего уха.

— Живой, — бормотал он. — Живой, зараза рыжая… Ну всё. Всё. Не прощу. До гроба не прощу, так и знай…

Через его плечо я видел Ярослава. Княжич стоял у лавки, белый, и улыбался во весь рот. По щеке у него, не спросясь, катилось.

— А я говорил, — сказал он сорванным голосом. — Батя, я ж говорил: не верю. Чтобы Сашку — какие-то лесные тати? Да он бы их сам… он бы их накормил и в ученики взял!

— Почти угадал, княжич, — сказал я.

Усадил князя, налил ему из кувшина — рука Святозара, принимая чарку, ходила ходуном, — и коротко, без болот и подробностей, объяснил главное: жив, цел, был у людей, о которых расскажу после. Мёртвым останусь до времени, и на то есть причины государственной важности. О них — когда соберутся все.

— Все? — Святозар опрокинул чарку и утёр бороду. Цвет к нему возвращался, а вместе с цветом и хватка. Глаза уже щупали меня, прикидывая, что за игра. — Кто ещё?

В дверях стукнуло. Савва ввёл третьего гостя.

Демидов вошёл, как входил, наверное, всюду. Неторопливо и весомо. Фрол Лукич, глава Гостиной сотни, был из тех людей, при которых сами собой выпрямляются спины. Он окинул трапезную одним взглядом и на лице его не дрогнуло ничего. Совсем ничего.

— Александр Владимирович, — сказал он и наклонил голову ровно на вершок. Это высшее проявление доверия, как однажды поведал мне Елизаров. — Доброго вечера.

— И вам, Фрол Лукич. Вы не удивлены.

— Отчего же. Удивлён. — Демидов прошёл к столу, выбрал лавку, сел основательно. — Ещё третьего дня удивился, когда прикинул. Обоз ваш стоит нетронутый — а наследство покойных, уж простите, расторговывают быстро. Люди ваши скорбят справно, да сыры ваши на торгу отчего-то дорожают, будто кто скупает под будущий спрос. И Тайный Приказ по вашему делу не дознание ведёт, а тишину держит. Покойники, Александр Владимирович, так себя не ведут. — Он сложил руки на столе. — Я, признаться, шёл сюда за одним из двух: либо завещание оглашать будут, либо вот это. Рад, что это.

Святозар крякнул. Ярослав смотрел на Демидова с откровенным восхищением.

— Что ж, Фрол Лукич, — сказал я, — тогда не будем терять времени, вы половину сами посчитали. Савва, зови Данилу Петровича, он во дворе ждёт, и запирай ворота. Господа. — Я снял со стены и раскатал по столу карту, прижав углы кувшином и чарками. — Разговор у нас будет не поминальный и не торговый. Разговор у нас будет военный.

Елизаров ворвался грудью вперёд, и с порога получил живого меня, карту, Соколовых, Демидова.

— Мать чест… — Он перекрестился на распятие, не сводя с меня глаз. — Александр Владимирыч. Живой. А я по тебе тризну справлял! Бочку раскупорил, лучшую, — думал, на помин души! Половину выпил!

— Вторую половину допьём за здравие, Данила Петрович. Садись. И готовься: сейчас будет разговор, после которого ты пожалеешь, что я не утоп.

Расселись. Пять лиц повернулись ко мне через карту.

— Начну с меры, чтобы всем было ясно, о чём речь. — Я положил ладонь на карту. — Вы готовитесь к Совету как к торгу. Забудьте. Против Севера идёт война, идёт уже месяц, и месяц мы её проигрываем, потому что она невидимая. Фрол Лукич, почём соль?

— Втрое. К Совету будет вчетверо.

— Пшеничная мука?

— Вдвое, и та придержанная. Привоза нет.

— Данила Петрович, вино твоё где?

— Да нет вина! — Елизаров хлопнул по столу. — Больше месяца подвоза нет, свои погреба скребу! Я на перекупщиков грешил…

— Серебро, Фрол Лукич?

— Менялы зажались. Сотня воет, потому что расчёты встали. — Демидов смотрел на меня, не мигая. — Продолжайте, Александр Владимирович. Я, кажется, начинаю понимать, к чему вы ведёте.

— К тому, что всё это — одна рука. — Я повёл пальцем по карте. — Соль перекрыта. Пшеница перекрыта. Вино перекрыто. Серебра нет. Купцы южные не приехали ни один. Границы затворены под ратный сбор. Нас не завоёвывают, господа. Нас душат, как осаждённый город, только город размером с державу. И затянули удавку через седмицу после того, как Князь объявил Совет.

Стало тихо. Елизаров сидел с открытым ртом. Ярослав переводил взгляд с карты на отца.

— А тебя, стало быть, убирали, — медленно сказал Святозар. — Не тати. Государева человека по продовольствию убить решили — перед тем, как давить державу.

— Заказ был щедрый и приготовлен заранее. Подробности не для этого стола, но вывод твой, князь, верный. — Я выпрямился. — Теперь слушайте, зачем собрал. Князь эти пять дней воюет наверху — Совет, рода, повестка. А внизу воевать некому, и начинать надо было вчера. Так что мы с вами этим и займемся. Данила Петрович, Святозар Игоревич — расскажите главе что происходит в Вольном Граде.

Елизаров со Святозаром переглянулись — и винного короля прорвало первым.

— А что происходит! Дело происходит! — Он развернулся к Демидову всем корпусом. — Мы месяц как роспись подписали, всем городом: корма, скот, переработка. Монастырские луга под выпасы размечены — луга, Фрол Лукич, по обоим берегам, отец Иларион дал! Амбары он дал. Я скота скупил столько, что перекупщики за мной не поспевают, стада уже гонят! Деревни семена берут артелями, под твёрдую цену!

— Бондарные концы заказ взяли — на месяцы вперёд, — вступил Святозар степенно, но глаза его блестели. — Кузнечные ряды гудят с рассвета. Мои сыроварни расширяются, погреба под вызревание заложены новые. Всё, Фрол Лукич, живыми деньгами, город турнирное серебро в дело вложил, до последнего сундука.

Демидов слушал молча. Потом медленно откинулся на лавке.

— Так вот кто мне сыры дорожил, — сказал он. — А я-то, старый, гадал: покойник, а товар растёт… Стало быть, пока держава спала, один город месяц как встал на войну. Сам того не зная.

— Сам того не зная, — подтвердил я. — Мы это затевали для прибыли. Оказалось — строили оборону. Удавка бьёт по привозному, Фрол Лукич, и она бессильна против своего. Вольный Град — первый фронт, и он уже воюет. Наша работа до Совета — развернуть остальные. Чем ответить по каждой перекрытой статье — сейчас сядем и решим, по порядку, и решения эти лягут Князю на стол. Но сперва последнее. — Я обвёл их взглядом. — Решить мало. Нам нужна опора, которая наши решения поддержит. Я думаю, что в этом нам помогут малые рода. Они на Совете продадутся тому, кто заплатит. Для того чтобы к ним подойти нам нужен свой человек, с завязками, с весом, которого они станут слушать. Такой человек у нас есть. Он сейчас войдёт, и я прошу выдержки у всех. — Я посмотрел на Соколовых. — Особенно у вас двоих. Савва! Проси воеводу.

Лицо Ярослава окаменело. Святозар медленно, очень медленно поставил чарку.

— Саш, — сказал он тихо. — Какого воеводу?

Дверь открылась, и в трапезную шагнул Богдан Боровичский.

Он вошел и встал в двух шагах от порога.