— И ты их — к себе на кухню.

— Я их — к тебе на кухню. Временно. — Я поставил перед Князем доску с готовым мясом. — Смотри, что выходит. Завтра в твой дворец съезжается вся знать Севера, и половина из них помнит турнир: как столичная школа легла под слободских мальчишек. А теперь они входят в палаты — и видят, что все мастера того турнира, и заморские, и наши, стоят в одной кухне и работают на одного человека. На тебя, государь. Это, знаешь, действует лучше речей.

Всеволод молчал, глядя на мясо. Потом отрезал кусок, прожевал и посмотрел на меня совсем другими глазами.

— Дикое мясо, — сказал он. — Кабан. Я кабанятину с юности жую, она как ремень.

— А эта?

— А эта как телятина. — Он отрезал ещё. — Ладно, повар. Бери своих битых мастеров, если пойдут. Пойдут-то?

— Пойдут, государь. — Я вытер руки. — Мастера всегда идут туда, где интересно. А интереснее, чем у нас с тобой, сейчас нигде нет.

От дверей кашлянул Савва.

— Александр Владимирович. Там воевода Боровичский с женой пришли. Впускать?

Я посмотрел на Князя. Князь — на меня. И, судя по тому, как он поудобнее устроился на лавке и придвинул к себе сало, уходить он не собирался.

— Впускай, — сказал я.

Боровичские вошли, и я сразу понял, что зря не предупредил их заранее.

Богдан шагнул через порог первым — набыченный, готовый к чему угодно. Василиса за ним, в тёмном платке, собранная, с прямой спиной. Она успела сделать два шага, привыкая к дыму и запаху, и только потом разглядела, кто сидит за кухонным столом с салом и бумагами.

Богдан остановился так резко, что жена ткнулась ему в спину.

— Государь… — выговорил он и начал кланяться.

— Да сиди ты. То есть стой. — Всеволод махнул листом, не отрываясь от чтения. — Не мешай, воевода, я тут работаю.

Он взял с доски ленту строганины, обмакнул в соль и отправил в рот. Богдан смотрел на это, как смотрят на медведя, вышедшего к костру.

— Проходите, — сказал я. — Богдан Ильич, Василиса. Государь, это Боровичские. Собирают малые рода к завтрашнему дню.

— Знаю. — Всеволод перевернул лист. — Оболенский докладывал. Садитесь, чего в дверях топтаться.

Василиса села аккуратно, на самый край лавки, и я видел, как она держит лицо — держит хорошо, только пальцы выдали. Василиса разгладила складку на юбке дважды.

Ей понадобилось, я думаю, ударов десять сердца. Потом взгляд пошёл по кухне — уже не растерянный. Она осмотрела столы, ножи, пацанов, Оболенского с ларцом, меня в переднике, Князя с бумагами.

— Хрену ещё дай, — сказал Всеволод. — Тимофей, ты, что ли, всё ещё трёшь? Что ж ты не плачешь, ты ж вон рыдал давеча.

— Так это от хрена, а не от жизни, — сипло сказал Тимка и подал плошку.

— От хрена, значит. — Князь макнул сало. — Крепкий. В лоб бьёт.

— Так его на морозе тереть надо. На тепле он вялый делается. И мелко надо, а не как эти ваши… — Тимка осёкся, вспомнив, где стоит и про чьих поваров говорит.

— Договаривай.

— Ну… не как ваши, — договорил Тимка и на всякий случай закрыл глаза.

— Пирог свой помнишь, как подавал? — Всеволод хмыкнул. — Тогда ты посмелее был.

— Так я тогда на арене стоял, — сказал Тимка. — На арене чего бояться, там судьи.

Гришка тем временем совершал обход. Он подобрался к доске с кабанятиной, оценил обстановку и деловито сообщил:

— Ты вон то ещё не пробовал.

— Пробовал уже.

— Один кусок только. — Гришка подвинул доску ближе. — Один не считается. Один — это ты вкус языком поймал и всё. Надо второй.

Богдан перестал дышать. Василиса медленно повернула голову.

— А третий надо? — серьёзно спросил Всеволод.

— Третий — если сомневаешься.

— Я сомневаюсь. — Князь взял третий кусок и посмотрел на мальца поверх доски. — Ты, Григорий, как яйцо своё сварил, так с тех пор и командуешь всеми подряд? Или это в тебе с рождения?

— Это в нас семейное, — сказал Гришка и пошёл обратно к рыбе.

Всеволод поперхнулся салом. Оболенский протянул ему квас, не отрываясь от бумаг.

Богдан осторожно, боком, опустился на лавку рядом с женой.

Я поставил перед гостями по доске — сало, строганину, хлеб. Василиса поблагодарила кивком и к еде не притронулась.

— Ешь, — сказал я ей. — У нас тут разговоры за едой, привыкайте.

— Я привыкну, — ровно сказала она. — Александр Владимирович, я к вам с вопросом, и вопрос неприятный. Позволите сразу?

— Позволю.

— Мы с мужем сегодня были у Одоевских. Никита Фёдорович выслушал, у Ольги Даниловны я просидела полдня. — Она сложила руки на столе. — Слушать они готовы. Дальше — тупик. Потому что мне нечего им ответить на простой вопрос: что они получат.

Оболенский оторвался от своих листов. Всеволод продолжал читать, но лист в его руке замер.

— Малый род идёт за тем, кто даст, — сказала Василиса. — Не за тем, кто прав. Мы им предложим встать вместе с нами против крупных — а они спросят: против Меркуловых? которые нас по земле возят? и что нам за это будет? И вот тут я должна открыть рот и сказать что-то, чего они ещё ни от кого не слышали. Иначе мы с Богданом просто двое, которые ходят по дворам и рассказывают про большое дело.

Она замолчала. И я подумал, что Богдан вчера был прав: голова у этого рода одна, и она сидит сейчас напротив меня в тёмном платке.

— Матвей, — позвал я. — Иди сюда. Расскажи Василисе Игнатьевне, сколько мы платим Сидору-кузнецу.

Матвей вытер руки, подошёл. Он никогда не рвался говорить, но когда его спрашивали по делу, отвечал так, что вопросов больше не оставалось.

— Сидору? Двести серебряных в месяц. Плюс уголь, плюс железо наше.

— А раньше он сколько имел?

— Раньше он подковы ковал, две-три в неделю. Мало совсем выходило, и то не всегда: заказ то есть, то нет. — Матвей повернулся к Василисе. — Он сейчас на нас работает. Взял двух подмастерьев, брата из деревни выписал. У него артель теперь.

— И это кузнец, — сказал я. — Один. А в Вольном Граде таких артелей под сотню, и все они появились совсем недавно — потому что появился постоянный заказ.

Василиса смотрела на Матвея, потом на меня.

— Вы это про кузнеца рассказываете, — сказала она медленно, — а показываете что-то другое.

— Показываю. Завтра на Совете речь пойдёт о том, что Север перестанет покупать чужое и начнёт делать своё. Соль, хлеб, сукно, железо, кожа, солонина. Это не слова, Василиса Игнатьевна, это заказы — которые надо кому-то выполнять. Валить лес, делать доску, гнать смолу, держать варницы, возить и сторожить обозы. И вот тут вопрос: кому это отдадут?

— Крупным, — сказала она. — Как всегда.

— Крупным. Меркулову, Ратмирову, Голицыным. Они снимут сливки и оставят вашим Одоевским подбирать, что упало. Если только… — я развёл руками, — если только у малых родов не найдётся своего голоса. Двадцать родов поодиночке — это никто. Двадцать родов вместе — это доля в новом деле, и доля большая, потому что делать эту работу всё равно кому-то придётся, а крупные всё не потянут.

Василиса молчала долго.

— Долю, — сказала она наконец. — Не милость, не защиту. Долю в деле.

— Долю. И договор о твёрдой цене, чтобы завтра никакой Меркулов не выкрутил им руки.

— Такое можно обещать?

— Мне — нельзя. — Я посмотрел на стол.

Всеволод дочитал наконец свой лист, отложил его и вытер пальцы.

— Мне — можно, — сказал он. — Слушай сюда, Боровичская, и запоминай слово в слово, чтобы потом не переврать. Кто завтра встанет за державу — тот получит место в новом деле. Не подачку. Место, с записью, по-честному. — Он помолчал. — А кто будет держаться за старое и глядеть в рот Меркулову — тот пусть на Меркулова и работает дальше. Мне их за уши тянуть некогда.

В кухне стало очень тихо. Даже Гриша перестал строгать.

Василиса поклонилась.

— Этого хватит, государь, — сказала она. — С этим я к ним пойду.

Богдан крякнул. Оболенский, я готов поклясться, улыбнулся.

А потом от плиты раздался голос Макара: