— Само собой, запретил бы!

— Вот поэтому и мимо. — Веверин сказал это спокойно, без вызова.

Всеволод молчал.

Злость в нём доживала последнее. Он честно попробовал её удержать — злость была законная, выстраданная, за неё было заплачено четырьмя часами в палате, — но она уходила и оставалось на её месте то самое чувство, которое он ненавидел и любил одновременно. Чувство, что рядом с ним работает человек, которому можно доверять.

— Когда-нибудь, — сказал он, — ты меня развернёшь вот так же, а я не пойму. Не успею понять. И что тогда?

— Так успевай Князь, — сказал Веверин. — Временя меняются и меняются стремительно. Кто быстрее всех думает, тот и побеждает. Ну а я уж постараюсь, чтобы ты успевал.

— Утешил.

— Чем богат.

Всеволод взял с доски ломоть свернул, обмакнул в стоящую рядом плошку с чем-то багровым и съел. Багровое оказалось ягодным, кислым, под мясо, надо думать, самое то.

— Ладно, — сказал он. — Позже ещё на тебя поворчу, но сейчас про бояр. Ты их разозлил, напугал, обыграл и раздел на бороды. Что дальше?

— А дальше, государь, самое главное. — Веверин развязал передник, и по этому движению вся поварня, не дожидаясь команды, начала перестраиваться: Захар пошёл к блюдам, Лоренцо накрыл тесто, мальчишки потащили к дверям укрытые холстом доски. — Дальше мы их накормим, так, как их не кормили никогда. И к концу обеда половина из них будет думать «как утопить повара», а другая половина «как успеть к нему в дело, пока соседи не расхватали».

Всеволод пошёл к дверям и на пороге обернулся.

— Веверин.

— Государь?

— Если твой обед сработает… — Он помолчал. — Я тебе, так и быть, прощу «мимо меня». Один раз.

— Сработает, — сказал повар. — Меню проверенное. На тебе, между прочим.

Пиршественная палата гудела вполголоса, и гул этот Всеволоду нравился.

За время правления он выучил язык боярских застолий лучше, чем язык грамот. Кто с кем сел, кто кому наливает, над чьей шуткой смеются — по этому читалось больше, чем в докладах Приказа. Сейчас палата читалась легко. Бояре были злые, растерянные и очень голодные. С утра у них во рту был один хлеб, а время шло к обеду.

Меркулов сидел со своими и молчал. Щербатов, наоборот, говорил громко, объясняя соседям, как он выиграет спор. Малые рода за дальними столами держались непривычно прямо.

Двери отворились, и начали накрывать.

На стол легли плошки с квашеной капустой, с брусничной россыпью поверху. За капустой пошли плошки с хреном и горчицей, тёплые караваи, разрезанные надвое, чтобы шёл дух. Потом внесли сало. Розовое, в мясных прожилках, нарезанное так тонко, что аж ломоть просвечивал.

Бояре потянули носами. Разговоры сами собой сделались тише.

Последней внесли лохань со льдом.

Лёд в ней был сложен цельными кусками, а в нём по горло были вбиты бутыли. Рядом торчали мелкие серебряные чарки, и по бокам этих чарок полз белый налёт.

Веверин вошёл следом и остановился у лохани.

— Бояре. Утром я вас кормил хлебом, как гостей. Теперь буду кормить обедом, как умею. — Он вытянул одну чарку изо льда, держа её двумя пальцами за донце. — Начнём с холодного.

— А чего это она белая? — спросил Ратмиров.

— Мороз держит. Брать её надо за низ, чтобы не нагреть раньше времени. — Веверин выдернул из бутыли пробку, и по палате поплыл ягодный, острый запах, с горькой травяной ноткой позади. — Настойка на бруснике. Ягода мочёная, осенняя, с медовой каплей и корешком. Сладкая на первый глоток, злая на третий.

Он налил. Струя шла густо и Всеволод со своего места видел, как она ложится в серебро.

— Пьётся разом, до дна. Не грейте её в руках. И закусывать надо сразу, а не через беседу, иначе вы кончитесь раньше чем закончится обед.

По палате прошло движение.

— Показываю один раз. — Веверин поднял чарку, коротко выдохнул в сторону и выпил.

Секунду он стоял с закрытыми глазами. Потом взял с ближней доски ломоть сала, положил его на хлеб, придавил щепотью капусты и отправил в рот.

— Вот так, — сказал он, прожевав. — Холодное в тёплое, острое на сладкое. Разливай.

Всеволоду поднесли первому.

Он взял свою чарку за донце, как показывали, и поймал себя на том, что делает это с любопытством. Ему всегда подавали вино тёплым в кубке, и ни один человек ни разу не сказал ему, что бывает иначе.

Он выдохнул и выпил.

Сладость пришла первой, следом ударила кислота, а за ней злой, травяной жар, скатившийся в грудь и там развернувшийся. Рука сама потянулась к салу. Всеволод прожевал, взял капусты и понял, что ему нужна вторая чарка, а до горячего ещё не дошло.

Палата уже гудела в голос: крякали, требовали налить, кто-то спорил, на чём настояно.

— За что пьём? — крикнули с дальнего конца.

— За здоровье покойника! — отозвались от малых родов.

Палата поколебалась мгновение и грохнула.

Веверин шёл вдоль столов и говорил на ходу, никого особо не выделяя:

— Перцовая — вон в той бутыли, с перевязью. Смородиновая мягче, ею и лечиться можно. Сало из обыкновенной свиньи, которая по дворам хрюкает. Разница между ним и обычным ломтём в соли, нарезке и человеке, который обучен резать правильно.

— У меня свиньи с таким салом не растут, — сказал Голицын с набитым ртом.

— Растут, Матвей Матвеич. У тебя человека нет.

— И где ж мне его взять?

— Выучить, — сказал Веверин и пошёл дальше.

Голицын остался сидеть с открытым ртом, а сосед его хмыкнул, и Голицын на соседа немедленно окрысился.

Всеволод отметил и хмык, и то, как Голицын потом ещё дважды посмотрел вслед повару.

Красиво резал, Сашка. Одним словом «выучить» — по живому.

— Хрен потише берите, — сказал Веверин у среднего стола, не оборачиваясь. — Он тёртый на морозе, злее вдвое… А, поздно. Дыши носом, боярин. Носом, а не ртом.

Побагровевший Щербатов дышал носом. Из глаз у него текло, но плошку с хреном он придвинул к себе поближе.

Потом внесли рыбу.

Первым шёл жилистый молчаливый Макар с доской. Он поставил её на подставки посреди палаты без единого стука. Следом мелкий Гриша тащил нож в чехле, длиной чуть не с себя самого.

— Строганина, — сказал Веверин. — Рыба взята на крюк, не сетью. Сетью бьёт бока, а битую рыбу морозить нельзя, из неё выйдет только уха. Эту из воды положили на лёд живой, на льду она и застыла. Есть надо, пока не отошла. Гриша, прошу.

Малец достал нож, примерился и пошёл резать длинными протяжными движениями, покачиваясь всем телом в такт. Ленты выходили тонкие, светились на просвет, скручивались сами и ложились на доску светлым ворохом.

Палата смотрела молча, как смотрят на хорошую работу.

— Сколько ему? — спросил Карпов.

— Шесть.

— Шесть⁈

— Скоро семь будет, — подтвердил Гришка, не отрываясь от рыбы. — Не отвлекай, боярин, собьюсь.

Смеялись долго, и Всеволод смеялся вместе со всеми, а отсмеявшись, увидел, как Щербатов подтягивает к себе доску с рыбой и как Ратмиров говорит соседу, что у него на реке рыба точно такая же и он завтра прикажет ловить на крюк.

Веверин на это ничего не сказал.

Он вообще на них не смотрел — стоял вполоборота, следил, как режет его сын, и поправил его один раз, тронув за локоть.

И вот это, понял Всеволод, было самое показательное из всего, что он сегодня сделал. Он показал боярам, что может ребенок, которого любить и учить.

Всеволод уже успел убедиться, что Веверин жесток к своим врагам, поэтому его фраза на совете про защиту бояр была честной. В тот момент, Всеволод на секунду поверил, что Саша так бы и поступил.

Теперь же Александр показывал блюдо-товар и уходил дальше, а они ели, тянулись за добавкой и сами, без всякой его помощи, считали в уме, сколько лет у них под руками лежало то же самое и во что оно превращалось у них и во что превратилось у него.

Всеволод поставил чарку и беззвучно засмеялся. Вот теперь ему обед нравился по-настоящему.