— Правда.

— А сложно?

— Сложно.

— А что сложнее всего?

Макар подумал.

— Свежую найти, — сказал он и отвернулся к окну.

Девицы посмотрели друг на друга и, кажется, решили, что это было очень романтично.

А потом та самая, в голубом, круглолицая, младшая из Бехтеревых, добралась до Тимки.

Наталья сидела у окна и смотрела в лист с рисунками так внимательно, будто в них была вся её жизнь.

— Простите, — сказала девица в голубом тоненьким голосом. — А вы ведь на турнире выступали, да? В третьем раунде?

— Ну да, — сказал Тимка.

— Я вас помню! Вы такой… вы противень руками из огня вытащили!

— Не руками. Тряпкой.

— Всё равно! Вам, наверное, было ужасно больно?

— Да не очень.

— Ох, вы такой скромный.

Наталья перевернула лист.

— А это правда, что вы в трактире работаете? — щебетала девица. — В Вольном Граде? Это же так далеко!

— Далеко.

— И вы всё время у печи? Наверное, так жарко…

Наталья очень аккуратно положила лист на подоконник.

— А расскажите, как вы…

— Простите, — сказала Наталья, вставая. — Тимофей. Я тебя ищу.

— Меня? — Тимка обернулся с таким облегчением, что Наталья немедленно повеселела.

— Тебя. Иди сюда, надо ворот померить.

— Так меряли же.

— Плохо померили.

Девица в голубом посмотрела на Наталью. Наталья посмотрела на девицу в голубом.

Обмен занял мгновение, обошёлся без единого слова и был совершенно понятен обеим.

— Извините, — сказала девица и отошла к сёстрам.

— Ворот? — с надеждой спросил Тимка, подходя.

— Ворот, — твёрдо сказала Наталья, взяла со стола первую попавшуюся тесьму и обернула ему вокруг шеи.

Он был на голову выше неё. От него пахло дымом.

— Наташ, — сказал Тимка.

— Не разговаривай, собьюсь.

— Ты тесьму вверх ногами держишь.

— Я знаю, как я держу тесьму.

Он засмеялся и Наталья почувствовала, что у неё горят уши.

— Спасибо, — сказал он.

— За что это?

— Ну… — Тимка пожал плечами. — За ворот.

Позади, у стола, Марфа шептала Ольге что-то, отчего Ольга хихикала.

А потом Наталья случайно посмотрела в другой конец салона — и всё веселье с неё слетело.

Анна стояла у дальнего стола, спиной к стене, и смотрела туда, где вокруг Веверина шёл третий круг разговоров. Матрёна Никитична как раз рассказывала ему что-то, положив ладонь ему на рукав, — по-матерински, конечно, ей было под шестьдесят. Одна из молодых боярынь смеялась. Ещё одна протискивалась ближе.

Веверин отвечал коротко и вежливо и был при этом настолько недосягаем, что до дам это, кажется, начинало доводить.

А Анька смотрела.

Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. И держала она себя за локоть так, как держатся люди, которым надо себя держать.

Наталья отпустила тесьму.

— Ань, — позвала она, подходя. — Ты чего?

— Ничего.

— Ты на них смотришь.

— Я смотрю на работу. — Анна кивнула на распоротый китель. — Фёкла Игнатьевна на воротнике ошибётся, у неё стойка не так лежит. Я подойду скажу.

— Аня.

— Что, Наташа?

— Ничего, — сказала Наталья.

Она видела, как Матрёна Никитична спрашивает Веверина, приедет ли он к ним на будущий праздник. Слышала, как он говорит, что не приедет, потому что занят. Видела, как вдова Салтыкова разворачивается от Матвея в его сторону с новым заходом — про племянницу, надо думать, — и как Веверин смотрит на неё с непроницаемым лицом человека, который считает секунды до конца примерки.

И слышала, как за её спиной Анна очень медленно, очень глубоко вдохнула.

— Так, — сказала Анна.

Она отпустила свой локоть и пошла в середину зала.

Наталья потом рассказывала эту сцену раз двадцать и всякий раз что-нибудь прибавляла — не потому, что врала, а потому, что словами не получалось.

Анна не повысила голоса. Она вообще ничего особенного не сделала. Просто вышла на середину салона, остановилась и оглядела зал.

— Матрёна Никитична, — сказала она.

Голицына обернулась. Ладонь с рукава Веверина она убрала — не сразу, но убрала.

— Аннушка! А я тебя и не приметила.

— Я вижу. — Анна улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. — Как ваша спина? Вы жаловались зимой.

— Ох, деточка, спина моя…

— Значит, лучше. Я рада. — Анна повернулась к остальным. — Марья Львовна. Девицы. Фёкла Игнатьевна нынче работает по срочному заказу. Приказ Великого Князя.

Наталья моргнула. Никакого приказа Великого Князя не было.

— Приказ? — переспросила Матрёна Никитична.

— Люди боярина Веверина завтра выезжают по государеву делу, — сказала Анна. — Не одетые они выехать не могут. Полагаю, вы не хотите, чтобы государево дело задержалось из-за примерки.

В салоне стало очень тихо.

— Я, конечно, никому не указ, — добавила Анна. — Но я бы на вашем месте пошла домой.

— Аннушка, — сказала Матрёна Никитична обиженно, — да мы же на минуточку!

— Вы здесь полчаса. За полчаса Фёкла Игнатьевна распорола один рукав. — Анна кивнула на стол, где мадам сидела над кителем, вцепившись в него обеими руками. — Я не мешаю вам смотреть. Я говорю, что смотреть можно с улицы.

Вдова Салтыкова открыла рот.

— Софья Ильинична, — сказала Анна, не поворачиваясь. — Про племянницу вы расскажете в другой раз. Матвею восемнадцать, у него завтра выезд, и ему нужно снять мерки, а не свататься.

— Я и не…

— Вот и славно.

Наталья смотрела на подругу и не узнавала.

То есть узнавала, конечно. Она видела Аньку такой на кухне — но на кухне, где всё её и где ей подчиняются. А тут был чужой салон, полный боярынь вдвое старше, и любая из них могла бы её осадить.

Ни одна не осадила.

Потому что Анна Мстиславовна стояла посреди зала прямая, спокойная, и в лице у неё было совершенно непохоже на лицо человека, который просит. Она не просила. Она сообщала, как обстоят дела, и предлагала присутствующим самим сообразить, что пора уходить.

— Ну знаете! — сказала Матрёна Никитична, поднимаясь. — Мы, между прочим, по-соседски…

— Разумеется, — сказала Анна.

— И не подумайте, что мы…

— Я не думаю.

— Пойдёмте, Марья Львовна. Нас тут не привечают.

Половодье пошло на убыль. Первыми утекли девицы Бехтеревы, за ними невестка. Вдова Салтыкова задержалась в дверях, оглянулась на Веверина — Наталья могла поклясться, что та прикидывает, не бросить ли ещё разок про племянницу, — но встретилась глазами с Анной и передумала.

Дверь закрылась.

Мадам Фёкла шумно выдохнула и обмякла над кителем.

— Анна Мстиславовна, — сказала она с чувством. — Я вам за это платье сошью. Задаром.

— Не надо, — сказала Анна. — Я не для вас.

Она вернулась к своему месту у стены и снова взялась за локоть.

Наталья медленно опустилась на стул у окна.

В голове у неё складывалось нехорошее.

«Я не для вас».

Не для Фёклы. Не для дела. Не для государева выезда, которого, к слову, никаким приказом Великого Князя никто не объявлял.

Наталья посмотрела на подругу и вдруг ясно, до неловкости, поняла, что видит.

Анька хоронила вместе с ним всё и никому об этом не сказала ни слова, даже ей, даже вчера. А сегодня мертвец оказался живой, и к нему толпой ходят чужие женщины, гладят по рукаву и зовут на Троицу.

И Анька этого не выдержала.

Господи, подумала Наталья. Господи, Анька.

— Красиво, — сказала Ольга, подходя и садясь рядом. — Я такого не видела с тех пор, как ты разогнала сватов.

— Оля, — тихо сказала Наталья. — Не сейчас.

Ольга посмотрела на неё, потом на Анну и молча кивнула.

Веверин тем временем подошёл к столу, глянул на распоротый рукав, что-то сказал мадам Фёкле — та закивала, — и только потом обернулся.

— Анна.

— Александр Владимирович.

— Спасибо, — сказал он.

И всё.

Наталья ждала чего-нибудь ещё — хоть шутки, взгляда или слова, — но он уже повернулся к Матвею и говорил про работу.