Глеб Дмитриевич это заметил, потому что замечать такие вещи было его ремеслом.

Парень был русоволосый, с ямочками на щеках и спокойным взрослым лицом. Одет просто и чисто. Смотрел он на Катерину без всякого смущения и без наглости и первым наклонил голову:

— Боярышня.

— Это Матвей, — сказал Сашка. — Мой старший. Веду его в дело, пусть слушает.

— Старший? — Катерина перевела взгляд с рыжего на русоволосого. — Брат?

— Сын, — Сашка ухмыльнулся шире.

Катерина моргнула. Глеб Дмитриевич с удовольствием наблюдал, как она считает в уме и как счёт не сходится.

— У вас взрослый сын, — сказала она наконец.

— Приёмный, — сказал Сашка. — У меня их больше десятка. Ещё дочь есть.

— Больше десятка.

— Ага.

— Вы полны сюрпризов, Александр Владимирович, — сказала Катерина тоном, в котором вежливость висела на последнем гвозде.

— Мне говорили, — сказал Сашка. — Глеб Дмитриевич, так что кабинет?

— Кабинет, кабинет. — Воевода спохватился и повёл рукой. — Прошу. Катюша, вели подать нам сбитня. И… — он подумал, — … и к матери загляни, она вчера про Александра Владимировича спрашивала. Обрадуй, что живой и в нашем доме.

Это был ход конём, и Глеб Дмитриевич немедленно себя за него похвалил, потому что не выгнал, а дал поручение, да ещё такое, от которого не откажешься.

Катерина посмотрела на дядю. Дядя посмотрел на неё с лицом честного человека.

— Конечно, — сказала она. — Матушка будет счастлива.

Она пошла вверх по лестнице — спина прямая, подбородок вздёрнут, — и на повороте, где лестница уходила из виду, на долю мгновения обернулась.

Посмотрела она при этом, отметил Глеб Дмитриевич, уже не на Сашку.

В кабинете было натоплено и тихо. Глеб Дмитриевич усадил гостей, дождался, пока девка внесёт сбитень и уберётся, и только после этого позволил себе спросить:

— Ну?

— Что — ну?

— Всё — ну. Столица тебя месяц отпевала. Я, старый дурак, свечку за упокой ставил. Рассказывай.

— Свечка не пропадёт, — сказал Сашка. — Перезачтётся.

— Типун тебе. — Глеб Дмитриевич пододвинул ему кружку. — Говори, что можешь. Чего нельзя — не говори, я пойму, дело государево.

— Вам можно всё. Затем и пришёл. — Сашка отпил и поставил кружку. — Только история длинная, Глеб Дмитриевич. И половине вы не поверите.

— Я вчера в спор на бороды поверил. Меня теперь трудно удивить.

— Посмотрим.

Первые же слова Глеб Дмитриевич принял с холодком вдоль хребта.

Взяли на тракте, у Гремячего лога. Обоз шёл под Владычным полком и людьми Тайного Приказа, и всю эту охрану — монахов, что стоят десятка дружинников каждый, — положили за минуту. Без единой смерти.

— Стой. — Глеб Дмитриевич подался вперёд. — Как это — без единой? Чем брали?

— Сетями. Рыбацкими, с грузилами по кромке. Ямы под дёрном, копанные загодя, волосяные петли, какими лося берут. Моих спутали, как кур на возу: ни одной раны глубже пореза. Меня в дерюгу — и в болота.

— Владычный полк. Сетями. — Воевода откинулся на спинку. — Я таких умельцев не встречал. Кто?

— Ловчие. Бывшие. Люди, которые всю жизнь брали зверя и беглых, а потом сами стали беглыми.

— Беглыми? — Глеб Дмитриевич поднял бровь. — Погоди-ка. Тебя взяли мужики?

— Меркуловские мужики, — сказал Сашка. — С порубок. Третий год в бегах, сидят выселками посреди болот. Зиму просидели на коре. Двоих детей к весне не досчитались.

Глеб Дмитриевич посмотрел на Матвея. Парень сидел у стены прямо, не встревая, но на этих словах у него дрогнула щека — и воевода понял, что мальчишка тоже там был.

— А ты им зачем… — начал он и осёкся, потому что уже посчитал сам. Голодная деревня не выходит на государев обоз ради каши. — Заказ.

— Заказ. Нашёлся торговый человечишко и дал заказ: обоз остановить, боярчика при нём кончить. Задаток серебром, вперёд.

— И они взяли.

— Взяли. А знаете, куда серебро дели? — Сашка усмехнулся без веселья. — В зерно. Всё, до последней монетки, — в семена. У них выбор стоял простой: моя смерть или к осени всей деревней ложиться.

Глеб Дмитриевич помолчал.

— Взяли, стало быть, — сказал он. — А ты сидишь у меня в кабинете и сбитень пьёшь.

— Дорога длинная была. — Сашка повёл плечом, как о пустяке. — У них раненый горел, я его вытащил. Мох, отвар, дело нехитрое. Потом сварил им ужин из того, что под ногами лежало. Потом ещё раз сварил. К выселкам мы пришли уже не то чтобы пленник с конвоем. Попутчики.

Воевода отставил кружку.

За долгую жизнь он наслушался историй про плен. Люди в плену держались, ломались, бежали, выкупались — всякое бывало. Человека, который перевербовал собственный конвой похлёбкой, он встречал первый раз.

— Дальше, — только и сказал он.

Дальше был староста. Сашка пересказал стариковский расчёт.

— Толковый старик, — оценил Глеб Дмитриевич. — Честно посчитал. Я бы с ним выпил.

— Выпьете ещё. Он мне четвёртую дорогу заказал. Не для себя — для деревни.

— И ты нашёл.

— Я их забираю. Всех, до последнего деда. На свои земли, с записью в книги, под работу и плату.

— Стоп. — Глеб Дмитриевич поднял ладонь, и голос его сам собой сел в служебный тон. — Они тяглые, Александр. Меркуловские. Побег права не гасит: хоть десять лет пройди, по Правде они его. А ты со своей записью — сманивание чужих людей, как есть. Меркулов с этим не в суд пойдёт. Он с этим на Совет пойдёт.

— Слово в слово, — сказал Сашка. — Так мне человек Тайного Приказа и выложил, у костра. Стена. И стену эту не объехать — её ломать надо там, где законы пишут.

Глеб Дмитриевич начал понимать за миг до того, как Сашка договорил, и от этого понимания по спине прошло второй раз — уже морозом.

— Спор твой вчерашний, — медленно сказал он. — Мне пересказывали, что ты там условия ставил. Про мужика что-то.

— Три послабления. Вписаны в спор при думе, под печать.

— Это ты под них? Под сотню душ на болоте?

— Это я под всех мужиков Севера. — Сашка посмотрел прямо. — Но и под них тоже.

Глеб Дмитриевич встал, прошёлся до окна и обратно.

Вчера ему пересказывали спор как удальство. Наглец поставил боярство против бород, красиво, дерзко, безумно. А наглец, выходит, стоял перед думой и держал в голове болотную деревню, которой без его спора не жить. Играл на своё боярство, чтобы вписать в державный закон три строчки под конкретных живых людей, — и никто за столом этого не увидел.

— А смерть? — спросил он, садясь. — Панихиды, колокола. Это чьё?

— Наше с Оболенским. Раз уж я пропал — пусть пропал насовсем. Розыск свернули так, будто отчаялись. Обоз ушёл к столице скорбно, с сиротами. А старшой, тот ловчий, пошёл в срок за остатком серебра и сыграл, как велено: исполнено, боярин в болоте, своих трое полегло. Серебро забрал. Человечишку запомнил до последнего сапога.

— И теперь на человечишке…

— Сел ходок Приказа. Цепочка пошла. — Сашка качнул кружкой. — А вчера я воскрес. И тот, кто платил за мою смерть, узнал, что деньги пропали зря. Как думаете, что он сейчас делает?

— Дёргается, — сказал Глеб Дмитриевич. — Гонит проверку по своим людям. Ищет, где ему соврали.

— И этим себя покажет. На то и расчёт.

— А деревня?

— Сидит тихо, как сидела три года. При них четверо владычников — присмотр и откорм. Через месяц, как закон подвинется, выведу всех обозом, как людей.

Глеб Дмитриевич долго молчал.

Вся история стояла перед ним, как поле перед боем: мужики со снастью, старик с посохом, человечишко с чужим серебром, Тайный Приказ на следу, дума, связанная спором. Поле было выстроено грамотно, каждый на своём месте.

— Складно, — сказал он наконец. — Всё-то у тебя посчитано, Александр. Приказ ищет, Церковь сторожит, дума спором повязана. Одного не пойму: я тебе зачем? Совета тут не надо, ты сам кого хочешь научишь.

— Не совета. — Сашка отставил кружку. — Я пришёл вас нанимать, Глеб Дмитриевич. Мне нужен воевода.