— Отстань. Отстань, я сижу.
Он сидел и смотрел на свой цирен, залатанный жестью, и лицо у него было такое, что Пётр Игнатьевич отвернулся.
— Батюшка мой её ел, — сказал Спиридон. — Горькую. И я ел. И бабка моя всю жизнь ругалась, что соль поганая, а я ей — ключ дурной, чего ты хочешь. — Он поднял голову. — Так я ей, выходит, врал?
— Ты не врал, — сказал Веверин. — Ты не знал. Это разные вещи.
— Разное, — повторил дед.
Он протянул руку. Веверин взял её и поднял старика на ноги.
— Ну, — сказал Спиридон, отряхиваясь и не глядя ни на кого. — Чего стоим? Работа стоит. Кирпич вон не разгружен.
Он подобрал палку и заковылял к телегам и уже оттуда заорал:
— С торца берите! С торца, дубины! Не слыхали, что человек сказал? Там кладка встык шла!
— Это я сказал, — заметил Демьян.
— Ну и я говорю!
Пётр Игнатьевич поймал взгляд Веверина.
— Лихой у тебя дед. Молодец, — сказал тот.
— И слава богу. Он у меня который год ни на кого не орал. Я думал, помирает.
Пётр Игнатьевич оглянулся.
Игнат стоял на краю, у самой рощи, в чистом кафтане, и смотрел, как холопы таскают кирпич.
К полудню двор перестал понимать, кто здесь боярин.
Пётр Игнатьевич таскал доски. Он взял их у Кузьмы сам, никто не просил, и первые три пары донёс легко, а на четвёртой понял, что руки чужие. Волдырь на правой лопнул ещё утром. Мужики носили вдвое больше и в его сторону не смотрели, и это было хорошо.
Веверин работал у колодца. Поставил четверых на ворот, сам встал в цепь, и пошло: ведро за ведром, бочки на телегу, телега к ларям, которые Кузьма сколачивал под южной стеной. Работал он молча и всегда там, где нужнее.
Демьян ставил под печь основание. Спиридон ковылял между всеми и успевал наорать на каждого.
Гришка носил воду. Делал он это с таким видом, будто на нём одном всё держится. Наливал из бадьи, тащил кружку тому, кто ближе, ждал, пока выпьют, забирал и шёл к следующему.
— Пей, — говорил он. — Ты давно не пил, я считал.
— Спасибо, малóй.
— Не малóй, а Григорий Александрович.
— Ох ты. Спасибо, Григорий Александрович.
Настасья Фёдоровна с Аглаей и с бабами носила из дому хлеб и квас, и еду. Митька от Веверина не отходил и таскал столько, что мать дважды подходила сказать, чтоб живот не сорвал.
Игнат ушёл со двора после разгрузки.
Прорвало людей на бочках.
Никита — здоровый мужик лет сорока — поставил свою у ларя, распрямился и сказал в спину Веверину:
— Боярин. Дозволь спросить.
Веверин обернулся.
— Спрашивай.
Никита оглянулся на своих. Мужики стояли и смотрели. По ним было видно, что вопрос у них лежит со вчерашнего и они только выбирали, кому говорить.
— Пётр Игнатьич вчера у крыльца сказал, что послабление нам выйдет, — сказал Никита. — А какое — не сказал. Мы вторую ночь не спим, боярин. Бабы шепчутся, чего только не напридумывали.
Пётр Игнатьевич поставил доски.
Он собирался сказать сам, вечером, по-хозяйски. Он даже слова готовил утром.
— Пётр Игнатьевич, — сказал Веверин. — Ты скажешь или я?
И тут Пётр Игнатьевич понял, что слов у него нет. Не то чтобы забыл — он их не знал вовсе, потому что за всю его жизнь никто в его роду такого не говорил.
— Говори ты, — сказал он. — Ты знаешь как.
Веверин вытер руки о рубаху и вышел на середину.
— Все сюда.
Двор сошёлся быстро. Мужики от печи, бабы от бадьи, Кузьма с молотком, Демьян с мастерком, Спиридон с палкой. Аглая встала рядом с матерью.
— Слушайте внимательно, скажу один раз, — начал Веверин. — Барщины на варнице больше нет. И оброка с варницы нет. Всё, что вы тут делаете, вы делаете за деньги.
Двор молчал.
— Расценки сдельные: сколько сделал, столько получил. Воз дров — столько-то. Ходка с бочками — столько-то. Пуд соли — столько-то. Напишем и повесим на стене варницы.
— А сколько положишь? — крикнул кто-то сзади.
— Числа завтра назову, я сперва с боярином вашим посчитаю. Но скажу сразу, откуда деньги, чтоб вы не думали, будто я тут сказки рассказываю. — Веверин обвёл двор взглядом. — Платит не Пётр Игнатьевич из своего кошеля, у него его нет. Платит вам товар, который вы сделали. То есть соль. Первые недели пойдёт ссуда из общей казны, её даёт наш казначей под запись, а как сварим и продадим — из выручки.
— А ежели не продадим? — сказал Никита.
— Соль-то? — Веверин усмехнулся. — Ты когда её последний раз на торгу брал?
— Дык неделю назад брал. Разорился.
— Вот и вся торговля.
Мужики загудели, кто-то засмеялся.
— Дальше, — сказал Веверин, и гул стих. — Про порку. Плетей на варнице не будет. Всё проще. Пьяного выгонят в тот же день. Ленивому не заплатят, он сам себя накажет. А кто с дельными предложениями, того Пётр Ильич выслушает.
— Совсем не будет? — переспросил Никита.
— Совсем.
— А ежели я дерзить стану?
— Дерзи. Дед вон с утра дерзит, я его слушаю. Он, между прочим, дельное сказал.
— Я завсегда дельное говорю! — крикнул Спиридон.
Двор захохотал.
— И третье, самое важное, — сказал Веверин. — Это вы, я вижу, ещё не поняли, так что слушайте внимательно. Вон стоит одна печь. Одна. Вы на неё смотрите и думаете: ну, будет соль, славно, будет копейка.
— А чего ещё думать? — сказал Никита.
— Того, что одна печь — это капля в море. — Веверин показал на колодец. — Ключ ваш даёт рассола сколько даёт, и с него можно брать вшестеро против этой печи. Сегодня она у вас одна. Будет их шесть, и цирены вдвое шире, и лари вдоль всей стены. Тогда с того же самого колодца соли пойдёт столько, что вы её возить не успеете.
Мужики притихли.
— Считайте сами, вы люди не глупые, — сказал Веверин. — Шесть печей — это дрова. Каждый день, возами, зимой и летом. Кто их повезёт? Вы. Это ходки к ларям, это перелив, это соль ссыпать и таскать, это склад под неё, подводы. Своих рук не хватит, соседских наймёте. И за каждую ходку и за каждый воз плачено.
— Погоди-ка, — сказал Никита задумчиво. — Так это ж работы будет…
— Весь год, — сказал Веверин. — Зимой варница не встанет. Летом воду из рассола солнце пьёт, а зимой её мороз выдавит, лёд сверху скинул — и рассол крепче стал, и жечь меньше. У вас тут полгода мороза, и все полгода варница работает.
Бабы заговорили разом. Пётр Игнатьевич увидел, как Никита обернулся к своим и что-то показывает на пальцах.
— Теперь про хозяина, — сказал Веверин, и двор снова смолк. — Я приехал и уеду. Печь поставим — и меня тут нет. А хозяин здесь Пётр Игнатьевич, и ставить эти шесть печей будет он, и деньги за соль пойдут ему.
— Это мы понимаем, — сказал кто-то.
— Не понимаете. — Веверин повернулся к говорившему. — Вы привыкли, что боярское — это то, что у вас забрали. А теперь считайте по-новому. Соль дала деньги. Пётр Игнатьевич на них ставит вторую печь и третью — значит, вам работы вдвое. Лес у него есть?
— Есть лес, — сказал Пётр Игнатьевич.
— Много?
— Хватает.
— А что вы с ним делаете?
Пётр Игнатьевич пожал плечами.
— Продаём. Брёвнами.
— Вот. Брёвнами. — Веверин обвёл двор рукой. — А если поставить пилу и гнать доску, то за ту же самую сосну платят втрое, и это опять работа, и опять сюда, к вам. И соль можно делать не одну. Можно с травами, можно копчёную, можно мелкую под стол, и за такую соль дают вдвое против простой. Всё это ставится тут, на вашей земле, и руки нужны ваши.
Он помолчал.
— Я к чему это говорю. Раньше боярин богател, а вам с того ничего. Теперь боярин богатеет — и у вас работа и деньги. А если вы ленитесь и воруете, то у боярина нет денег, и печей новых нет, и работы нет. Одна упряжка, мужики. Хоть вам это и непривычно.
Никита долго молчал.
— А избы? — сказал он вдруг. — Ежели работы столько, так тут и жить надо, у ключа. От деревни-то версты полторы, зимой не набегаешься.
— Правильно думаешь, — сказал Веверин. — Избы будут. Только не завтра, у Петра Игнатьевича сейчас денег нет, у него всё в этой печи. Пойдёт соль — поставим, и строить будете вы сами и за плату. Обещать сегодня то, чего у вас нет, я не стану, а то вы к осени придёте, а мне сказать нечего.