— Марфа, Оля, Наташа — в людскую. Разговор будет.
— А ты куда? — спросила Наташа.
Я посмотрел на телеги, где у колеса, невидный и незаметный, ждал человек в простой шапке.
— А я — будить грозу.
В людской нас собралось пятеро, и дверь я прикрыл плотно.
Всеволод сел на лавку у чиненого стола. Девчонки встали у печи и молчали. Я встал напротив Всеволода и рассказал про старую баню у ручья. Ездит с осени, по весне зачастил. Третьего дня были там опять, и пацан за ольхами слышал каждое слово. Про мёртвого боярина. Про ссуду, что задавит к осени. Про медь за полцены и про двор следом. И про то, чтобы дурень раньше сроку не удавился, потому что с покойника взять нечего.
В людской стало тихо. За стеной ровно гудел огонь, звенела струя, и слышно было, как Гришка солидно выспрашивает у Савелия про тягу.
Всеволод сидел неподвижно. Он смотрел на столешницу, на свою же плотницкую работу, и вёл по ней большим пальцем — туда, обратно, по волокну. Лицо его не менялось.
— Пацан не соврал, — сказал он наконец. — Такое не выдумывают. Такое пересказывают, слово в слово, потому что оно в голове застревает, как заноза… — Палец остановился. — А ведь я этому мужику у колодца сказку рассказал. Помнишь, Саня? Напуганная она. Крепкого слова тридцать лет ждёт. Скажи ей три слова — и наладится. Он их нынче сказал, я с телег видал. Как перед строем шёл. — Всеволод усмехнулся одним углом рта. — И получил плевок под ноги. По моей науке — плевок. Хорош учитель.
— Ты по-доброму мерил, — сказал я. — Этой меркой гнилое не берётся.
— Этим дорого ошибаться, — сказал Всеволод. — Добрым глазом гнилое не увидишь, на то злые люди и рассчитывают… Ты ведь увидел. Ещё тогда, у колодца, носом повёл. Что учуял?
— Напуганный человек суетится. А она наш обоз оглядывала сыто. Как хозяйка кладовую, из которой ей выбирать. Страхом там не пахло, государь. Пахло скукой и привычкой к безнаказанности.
— Скукой… — Всеволод покатал слово и кивнул своему. — Ладно. Что есть, то есть. Теперь о деле.
И тут прорвало Наташу. Она держалась дольше, чем я ждал.
— О деле⁈ — Голос у неё зазвенел на всю людскую, и она сама его придушила до свистящего шёпота. — Да какое тут ещё дело, они же его хоронили! Живого! Сидели в этой их бане и высчитывали, когда он… когда его ссуда доест! Да её надо… её надо…
— Наташ, — сказала Ольга.
— Что «Наташ»! Что «Наташ»-то!
— То, что сейчас не про неё. — Ольга говорила тихо и смотрела на Всеволода. — Про него надо. Государь, ему ведь сказать придётся. Всё сказать. А он и без того нынче стоял серый, я видела. Человек три дня как распрямился, первый раз в жизни. И тут такое, сверху. Тут ведь как сказать, так и… — Она не договорила и договаривать не стала, только сжала губы.
— Дочери ещё, — подала голос Марфа. Она стояла, сложив руки, и говорила медленно, взвешивая каждое слово. — Девки дуры и матери подпевали, это правда. Но про баню они, поди, не знают. Осудят мать при всех, а им жить. Невесты. Про них тоже подумать надо, государь, они Ерёме Гаврилычу родные, других у него нет.
Всеволод слушал всех троих, не перебивая. Потом поднялся с лавки.
— Всё верно говорите. — Он прошёл до двери и обратно, два шага туда, два назад. — Значит, так, и слушайте меня. Тянуть нельзя. Гость под стражей, хозяйка тоже, дом гудит, и к утру тут такого напридумывают, что правда покажется милостью. Суд будет нынче. Здесь, на этом дворе, при своих, по чину и по Правде. А что кому за что причтётся, то суд и скажет, наперёд болтать не стану. — Он остановился напротив меня. — Но прежде суда мужику надо сказать правду.
Я кивнул.
— Тогда ты ему и скажи, государь. Ты у колодца советовал — твоё слово он примет и теперь. От меня не то выйдет. Я ему дело ставил, про дело мы с ним ещё наговоримся.
— Да, — согласился Всеволод без улыбки. — И не по ранам тебе с ним об этом говорить. Про такое мужику должен говорить ломаный. Который сам через чёрное прошёл и стоит живой. Чтобы он видел: с ним говорит не жалельщик сверху, а свой. Я — ломаный, Саша. На том и порешим. — Он одёрнул кафтан, и из Севы, старшого сопровождения, по вершку стал выходить наружу Государь. — Скажу я. А ты пойдёшь со мной и будешь стоять молча. Ему нынче надо, чтобы рядом стояли те, кто в него верит. Таких у него, окромя нас, пока не густо.
— Пойду.
— А нам что делать? — тихо спросила Наташа.
— А вам ждать здесь и на двор ни ногой, пока не позову. — Всеволод оглядел всех трёх, и голос его смягчился на полтона. — И вот ещё что, девицы. Придёт час суда — стойте там с теми же лицами, что сейчас. Мужику вашу злость видеть полезно. Она ему скажет лучше всяких слов, на чьей стороне люди.
Он толкнул дверь, и мы вышли во двор.
Вечерело. У навеса гудел огонь, Фимка с Гришкой стояли у корчаги, серьёзные, как караул у знамени. За крыльцом скучали гридни. Мы прошли мимо куба и телег к дальнему сараю, где Савва держал при себе человека, который ещё не знал, что у него нынче судный день.
Глава 24
Савва встретил нас у дверей — понял всё по нашим лицам и вышел молча, только тронул Ерёму за плечо на прощание. Тот и не заметил.
Ерёма Гаврилыч был при деле. Он цедил брагу через холст, и обернулся к нам с ковшом в руке, довольный, пахнущий брагой и работой.
— А, Сева!.. Боярин! Вот, гляди, пятый дошёл, я цежу помаленьку. Дух-то какой ровный, а? Этот почище четвёртого будет…
— Поставь ковш, Ерёма Гаврилыч, — сказал Всеволод. — Сядь.
Ерёма посмотрел на него. Потом на меня. Голос он услышал раньше, чем слова, — таким голосом про брагу не говорят. Он медленно отставил ковш, вытер руки о полы и сел на чурбак у чана. Ссутулился сильно.
— Стряслось чего… государь?
— Стряслось. Давно стряслось, Ерёма. Нынче только наружу вышло. — Всеволод взял второй чурбак, сел напротив, вздохнул тяжело и посмотрел в глаза. — Скажу прямо, потому что кривая правда хуже лжи, а тебе сегодня и прямой хватит с лихвой. Жена твоя тебе неверна. С Мещерским она. Не первый месяц — с осени ещё.
Стало тихо. Брага в чанах дышала, побулькивая.
— Это… — Ерёма качнул головой, как от мошки отмахнулся. — Это кто ж такое… Это наговор, государь. Груша — она языкатая, она злая бывает, но чтоб… Она ж мать, у нас дочери-невесты, какой Мещерский, он же гость, он же по-соседски…
— Старая баня у ручья, — сказал Всеволод. — Там они. Видели их там.
И Ерёма замолчал.
Я стоял у двери и смотрел, как это происходит. Как слова «баня у ручья» падают в человека и пробивают последнюю защиту. Он не закричал и не заплакал. Только глядел мимо нас, в стену, и глаза его двигались — влево, вправо. Я вдруг понял, что он вспоминает все те мелочи, которые предпочитал не замечать и, которым он не давал сложиться в одну картину, потому что картина эта была непереносима. Теперь они против воли складывались сами, одна к одной. Так бывает.
— Третьего дня, — сказал он вдруг не своим голосом. — Он же приезжал третьего дня. Отобедал и уехал… а она после к куме пошла, до сумерек. Я ещё, дурак, вечерять один сел и рад был, что тихо… — Он поднял на Всеволода глаза. — Государь. А вы почём знаете? Может, брешут люди. Люди — они злые, они чего хочешь…
— У Синдиката есть глаза и уши, Ерёма Гаврилыч, — сказал я от двери. — Везде. И они не брешут. Их слышали, не раз. И слова их слышали, и слова эти я тебе, прости, перескажу, потому что без них ты правды не примешь до конца, а принять надо, чтобы не жалеть. — Я пересказал. Про мёртвого боярина, про ссуду, что задавит к осени. Про медь за полцены и про двор следом. И про то, что с покойника взять нечего, — и как оба смеялись.
Вот тут его и добило. Именно этим и добило. А по-другому никак. Нельзя сглаживать, он ведь её потом жалеть начнет, оправдания придумывать. Такому нет оправданий.
Он сидел на чурбаке, большой, тяжёлый мужик, и делался меньше на глазах. Плечи сошлись, спина согнулась в дугу, руки повисли между колен. Измену он бы, может, ещё уложил в голове — по-всякому, мол, бывает, бес попутал, — но это было не по-всякому. Это они сидели в его бане, на его дворе, ели его хлеб — и ждали, когда он кончится. Считали сроки. Смеялись.