Стало очень тихо.

— Я нынче третий раз за день перекладываю дела, — сказал папка. — Мне ехать надо. А я тут с тобой вожусь.

Он повернулся и пошёл к бревну.

Дядя Игнат стоял, качаясь, держась за кисть.

— Сядь, — сказал папка через плечо. — Ты сейчас упадёшь и голову разобьёшь. Хватит с тебя на сегодня.

Дядя сел. Прямо в грязь, где стоял.

Тётя Настасья вырвалась и побежала к сыну, на бегу заголосив, и Аглая побежала за ней с полотенцем.

А Гриша обошёл кучу земли и подошёл к дяде Игнату сбоку.

Тот сидел, свесив голову, и с волос у него капало. Гришка присел рядом на корточки, чтобы вровень, и посмотрел внимательно.

Ему стало его жалко.

Не сильно — так жалеют щенка, который лезет на большую собаку, потому что не знает, что бывают большие собаки.

— Эх, дядя, — сказал Гриша. — Не жил ты на улице.

Дядя Игнат медленно поднял голову.

— Чего?

— На улице, говорю, не жил. Оно сразу видно. — Гришка пожал плечами. — Ты как маленький совсем. Меньше меня даже.

— Гриша! — сказала тётя Настасья.

— А что? Я правду говорю.

Гриша встал и отряхнул колени.

— Ты, дядя, весь день стоял и смотрел, как люди работают. Так только маленькие делают, которых в дело не берут. — Он подумал. — А тебя, наверное, никогда и не звали. Вот ты и не умеешь. Тебя учить надо.

Двор молчал. Потом сзади кто-то не выдержал.

— Устами младенца, — сказал мужик и тут же осёкся, поймав чей-то локоть в бок.

— Так ведь верно говорит малóй.

— Верно-то верно. — Никита смотрел не на Игната, а на хозяина. — Только вслух-то каково слушать.

Гриша обернулся к папке — посмотреть, правильно ли он сказал.

Папка смотрел на него.

Потом он перевёл взгляд на дядю Игната, сидящего в грязи, и Гришка увидел, как у папки в глазах что-то щёлкнуло.

— Пётр Игнатьевич.

— Да? — Хозяин подошёл, спотыкаясь.

— Собирай его в дорогу. Утром поедет в столицу.

— Куда?..

— К Вяземскому Глебу Дмитриевичу. Воеводе. Он под столицей лагерь ставит.

Дядя Пётр побледнел.

— В войско? Старшего наследника?

— В науку. — Папка посмотрел на дядю Игната сверху вниз. — Слышишь, Игнат Петрович? У Вяземского две сотни человек, и каждый из них воевал, когда тебя ещё на свете не было. Они тебя жизни научат.

— Я боярский сын, — сказал дядя Игнат хрипло.

— Вот они и оценят. Вместе потом посмеётесь.

Папка бросил чекан Савве, и Савва поймал его, не глядя.

— Полгода, — сказал папка. — Вернёшься — поговорим как со взрослым. Сбежишь — так и живи дальше.

Он пошёл к колодцу воды хлебнуть.

Гриша постоял немножко возле дяди Игната, решил, что всё уже кончилось, и побежал догонять.

Догнал и пошёл рядом.

— Пап.

— Что?

— А завтра соль варим?

— Варим.

— А мне лопату дадут?

— Дадут. Только маленькую.

Гришка вздохнул. Ему всегда всё давали маленькое.

Но соль-то была настоящая.

Глава 5

Наталья Воронцова снова умирала. От той самой скуки, от которой в прошлый раз она чуть не начала вышивать и была спасена только чудом и Марфой.

Она лежала на лавке у окна, свесив ноги, и смотрела в потолок. Потолок в столичном доме был расписной, с виноградными листьями, и трещин на нём не было ни одной. В Вольном Граде была трещина в виде зайца, и его звали Кузьма, и с ним хотя бы можно было разговаривать. А тут — виноград. С виноградом не поговоришь.

— Наталья Сергеевна.

В дверях стояла Глашка с подносом.

— Обедать будете?

— Что там?

— Уха. И пирог с визигой, маменька велела вам отнести.

— Уха, — сказала Наталья трагически. — Глаша, я третий день ем и сплю. Я скоро стану как тётушка Пелагея, меня будут выносить из возка вчетвером.

— Так вы ж почти не едите, барышня.

— Это неважно. Важно направление.

Глашка поставила поднос на стол и на всякий случай отступила к двери. Она выучила, что барышня, лежащая молча, — это ещё ничего, а барышня, лежащая и рассуждающая, — это уже начало.

— Глаша.

— Да, барышня?

— Скажи мне честно. Что ты делала вчера?

— Дык… — Глашка подумала. — Постель вам стелила. Потом бельё в стирку носила. Потом…

— Нет, ты не поняла. — Наталья села. — Я тебя не про работу спрашиваю. Вчера мы стояли у ворот и провожали. Помнишь?

— Помню. Вы ещё платок обронили и не заметили, я подобрала.

— И вот они уехали. Все. Александр Владимирович уехал. Матвей уехал. Макар уехал. Тимофей уехал. — Наталья загибала пальцы. — Даже Гриша уехал, а ему шесть лет, Глашка. Шесть! И он при деле, а я нет.

— Так вы ж боярышня.

— Вот именно, — мрачно сказала Наталья. — Вот именно, Глаша. Это самое обидное и есть.

Внизу хлопнула дверь, и по лестнице загрохотало.

Марфа Голубцова не входила в комнаты. Она в них вливалась, как весенняя вода в подпол, — шумно, мокро и не спрашивая.

— Натусик! — заорала она с порога. — Ты не поверишь!

— Поверю.

— Не поверишь! Я от Салтыковой!

— Верю всему, что от Салтыковой.

Марфа рухнула на лавку, сбив половину подушек, и стала отдирать промокший подол.

— У Фёклы очередь до угла, — сообщила она. — Я мимо ехала, я считала. Двадцать два человека, Наташ. Стоят на улице. Ждут, когда их запишут в очередь, чтобы потом стоять в очереди.

— Ну и хорошо.

— Что значит «ну и хорошо»? Мы с тобой это платье… то есть костюм… ну мы же там были! Мы это придумывали!

— Мы придумывали, а стоят они, — сказала Наталья и легла обратно.

Марфа посмотрела на неё внимательно.

— Ты чего такая?

— Никакая.

— Ты с утра никакая. Глаша, она ела?

— Плохо ела, — доложила Глашка от двери.

— Глаша!

— А что? Правду говорю.

Марфа отобрала у Натальи подушку и села рядом.

— Из-за Тимки, что ли?

— Нет.

— Точно?

— Марфа, он уехал по делу. — Наталья почувствовала, что краснеет, и разозлилась. — На мельницы. Он мне сам сказал, что привезёт муки. Это не то чтобы… это же не значит…

— Ага, — сказала Марфа. — Понятно. А из-за чего тогда?

Наталья помолчала.

— Анька уехала, — сказала она.

Марфа перестала отряхивать подол.

— Как уехала?

— Так. Совсем. — Наталья села и обхватила колени. — Мне Глаша сказала, а Глаше — их дворовый. Понимаешь? Мне про Аньку рассказала моя служанка.

— Так а куда уехала-то?

— А я откуда знаю! — Наталья всплеснула руками. — Вот в том и дело, Марфа! Никто не знает! Уехала работать к Веверину — куда, к кому, надолго ли, — ничего! Я вчера к ним посылала, мне сказали: Анна Мстиславовна отбыли. Отбыли, Марфа! Как покойница!

— Ну, может, она…

— Она мне подруга! Я ей всё рассказываю, вообще всё, я ей даже… — Наталья осеклась. — Неважно. А она собралась и уехала, и не пришла, и не написала ни строчки. У меня в доме нет ни одной её строчки.

В дверях кто-то деликатно кашлянул.

Ольга Шереметева стояла на пороге в дорожной накидке, в руках у неё была плоская кожаная папка, с которой она не расставалась.

— Я стучала, — сказала она. — Никто не открыл, потому что все слушали, как Марфа поднимается по лестнице.

— Оля! — Марфа обрадовалась. — Мы тут про Аньку.

— Я слышала снизу. — Ольга сняла накидку, отдала Глаше и села в кресло у окна, где был лучший свет. — Она не написала, потому что ей стыдно.

— Стыдно⁈ — Наталья подскочила. — Ей стыдно, а я тут…

— Ей стыдно, Наташа, а не тебе. Недавно она говорила, что ноги её у Веверина не будет. А потом собралась и поехала к нему работать. — Ольга раскрыла папку, достала лист. — И она знает, что ты об этом узнаешь и начнёшь радоваться.

— Я бы не начала!

— Ты бы завизжала.

Наталья открыла рот и закрыла его.

— Я бы недолго визжала, — пробормотала она.

— Вот поэтому она и уехала молча.

Марфа хихикнула. Ольга уже рисовала и было понятно, что разговор для неё закончен.