Оборона выдохнула.

Сразу стало слышно, как люди со свистом дышат. Кто-то монотонно матерился, словно молитву читал. Никиту вырвало. Выпрямившись, он вытер рот рукавом и виновато бросил соседу: «С каши это. Жирная больно». Сосед серьёзно кивнул. Демьян-печник сидел на земле, зажимая плечо, и крыл матом какую-то печную вьюшку.

— Раненых к котлам! — Савва резал голосом гул. — Не толпиться! По местам!

Под рогожным навесом работал Митька. Белый, как мел, он не глядя черпал рубиновый отвар. Холст. На рану. Затянуть.

Семён взвыл в голос.

— Терпи, дядька Семён, — тонко сказал Митька. — Щиплет — значит, живой.

— Кто ж тебе такое сказал⁈

— Александр Владимирович.

— А-а… Ну раз он, — Семён заскрипел зубами. — Лей тогда.

Мужики деловито выдёргивали из бортов стрелы. «На растопку пойдёт», — буркнул кто-то. Никто не засмеялся. Кузьма ходил с топориком и верёвкой, перевязывая пробитые жерди.

— Моя, — Никита мрачно отобрал у Фрола стрелу. — В мой борт пришла, стало быть, моя.

— Дурень, ей же стрелять сейчас будем.

— Постреляешь — вернёшь. Я счёт веду.

Мужик по прозвищу Кочерга ползал под телегой. Шапку сбило стрелой ещё в первую волну, он заметил это только сейчас и искал её между колёс под дурацкие советы сверху.

— Да на кой-тебе шапка! Твою лысину стрела не возьмёт, соскользнёт!

— Цыц. Шапка женина. Она мне за шапку хуже стрелы будет.

Пётр Игнатьевич подошёл к сыну. Постоял. Посмотрел, как Игнат перематывает растёртую древком ладонь.

— Рукавицы надо было, — сказал отец хрипло. — Я ж говорил утром — возьми рукавицы.

— Не говорил, батюшка.

— Значит, думал сказать. — Отец неловко потоптался. — Ладонь-то… Держит?

— Держит.

— Ну и… держи.

Он хлопнул Игната по плечу, крякнул и ушёл к своему борту. За всю жизнь отец говорил с ним не так уж много, да и Игнат не слушал. Этот раз оказался про рукавицы.

— Куда хлещешь, ирод! — орал дед Спиридон от котлов. — По полкружки велено! Кони вы, что ли!

— Воды раздать! — Сашкин голос хлестнул поверх шума. — Фрол, пей первый!

— Да я не хочу…

— Я не спрашивал. Пей. После скачки не жрал ничего.

Кружка пошла по рукам. Игнат сделал глоток и только тогда понял, что горло ссохлось в пыль.

— Ну что, Игнат Петрович, — вдруг сказал Никита. — Почин есть?

Игнат не сразу понял.

— Есть.

— Видал я твой почин. Знатно ты его принял, на всю рогатину, — Никита смачно сплюнул кровью с разбитой губы. — Ты только вот чего. Ты, как колешь, ори. В голос ори, что хошь. Оно легче выходит и назад лучше идёт. Молчком колоть — себя рвать.

— Понял.

— Во. А сабельку тебе вернут ужо. Сабелька для другого дня.

Он отвернулся к щели. Игнат стоял, сжимая древко, и чувствовал, как под ледяной коркой зелья ворочается что-то горячее и огромное, не имеющее названия.

Стрелы стучали всё реже. А потом с поля ударили по-новому.

Наёмники больше не шли сплошной волной. Они рассыпались вокруг. Десяток метнулся вправо. Тройки меняли места. Спереди заорали, полезли, но то был обман. Настоящий удар пришёлся сзади, в стык у бочки. Отбили. Навалились слева. Отбили. Двое сунулись, обозначили удар и отскочили, а из-за их спин в упор ударили лучники.

— Дёргают! — заорал десятник охраны. — Оборону щупают! Стоять по местам!

Они дёргали — и не могли выдернуть. Игнат замечал это всё своим обострившимся зрением. Куда бы ни ударили враги, их уже ждали. Удар — блок. Выпад — шаг в сторону.

Через борт перед Игнатом полез очередной — четвёртый за день, глаза сосчитали сами. Этот шёл щитом вперёд, боком, пером рогатины ему было не достать до шеи.

И Игнат заорал дурным голосом, без слов, как учили, — и толкнул рогатину ниже щита, в бедро. Вышло легче. И назад пошло лучше, одним рывком, и наёмник свалился с борта, воя, а Игнат стоял и орал ещё, уже просто так, выпуская из себя лишнее.

— Во-о! — одобрил Никита из-за своей телеги. — Голосистый! Это по-нашему!

А по пятачку вдоль строя всё ходил Сашка. Игнат ловил его глазами. Повар подпёр плечом просевший борт, махнул Кузьме, бросил Митьке: «Рубиновый экономь, лей в рану!». Перехватил раненого Семёна, переставил к сулицам: «Левая цела — будешь подавать». Сашка не дрался. Он затыкал дыры, и только там, где без него начинало рваться, мелькал чекан. Три удара — и больше не рвётся.

Вот так повар, подумал Игнат. На каких кухнях такому учат, интересно.

А там, где рвалось шире трёх ударов, вставал Савва.

У дальних телег наёмники завалили жердь и полезли втроём в пролом, и Савва встретил их один. Игнат смотрел на него и понял, отчего владычников зовут волкодавами. Савва не отступал и не наседал. Он стоял в проломе, как дверь, и бердыш ходил вокруг него ровными полукружьями. Три взмаха — трое осели. Савва перешагнул, встал за жердью и махнул мужикам: поднимайте.

Лицо у него было скучное, как на утренней молитве.

Время стёрлось.

Стрелы у наёмников кончились. Под навесом лежали девять человек, Митька из белого стал серым.

Ждана достало на излёте атаки.

Он приподнялся метнуть сулицу — на пол-удара сердца. Сулица ушла, а Ждан охнул и осел, зажимая ногу у паха. Между пальцами толчками пошла тёмная, густая кровь. За десять секунд штанина намокла до колена.

— Ждан! — Сосед кинулся к нему. — Тряпку! Давай заткнём!

— Отставить тряпку!

Сашка орал через полкольца.

— Ремень снимай! Выше раны, к паху! Захлестни и крути!

— Чего крутить-то⁈

— Палку в ремень! Палку возьми, вставляй в узел и крути, пока не перестанет!

Сосед сломал древко, сунул в захлёст. Ждан взвыл дурным голосом.

— Крути! — рычал Сашка. — Орёт — терпи, мёртвые не орут! Досуха крути!

Кровь остановилась.

— Примотай палку и к котлам его! Митька — рубиновый в рот и лежит пусть!

Игнат сжимал рогатину. От таких ранений умирали. Игнат про такое слышал, но повар каким-то образом знал, как не дать умереть. Он уже осматривал ногу Ждана и давал Митьке какие-то указания.

Наёмники оттянулись к лесу. Встали, стягиваясь в кучу. Один отделился, долго смотрел на телеги из-под ладони.

Игнат выдохнул. После сшибок у них десять лежачих. У вражин больше около пятнадцати трупов и целая куча раненых. Некоторых утаскивали. Счёт все еще не в их пользу, но они пока держались. Повар стоял у борта, глядя на солнце, и беззвучно шевелил губами.

Он делал это уже не первый раз — Игнат заметил. Весь последний час повар всё чаще поворачивался к солнцу, и губы его шевелились всё быстрее. После каждого такого счёта он оглядывал людей. Игнат не знал, что он там считает. Но по тому, как повар после счёта каждый раз чуть сжимал челюсть, выходило, что счёт его не устраивает. Будто времени мало.

— Ещё раз пойдут, — хрипло выдохнул отец. — Соберутся с духом и пойдут все разом. Последний раз пойдут, как думаешь?

— Не знаю, батюшка.

— И я не знаю. — Отец помолчал. — Хорошо стоишь, Игнат.

Ответить Игнат не смог. Горло стянуло узлом.

И тут он услышал дробный, частый, нарастающий гул. Вода в забытой кружке на борту пошла мелкой рябью. Наёмники у леса вдруг сломали строй, заметались, заорали.

Игнат вскинулся к щели.

Из-за рощи, сминая высокую траву, на луг выходила конница. Игнат уже обрадовался, что их всех сейчас спасут, но увидел десяток всадников.

Конники ходу, на рысях, перестраивались в клин. Над клином мотался княжеский стяг.

— На моей земле⁈ — раздался мощный голос. — Бей их!

Глава 12

Староста Лукьян умирал третий час.

Умирал он стоя, у собственного плетня, с шапкой в руках, и никак не мог доумереть до конца, потому что Государь всея Севера, Великий Князь Всеволод Ярославич, сидел у него во дворе.

Кашу варила его жена. Когда ей сказали, кому варить, она уронила ухват, села на лавку и заявила, что не будет, потому что не умеет. Ей объяснили, что варить надо ровно так, как она варит всегда. Она сварила, посолила трижды, потому что забывала и теперь стояла за углом избы и смотрела в щель, как Государь ест.