— Положит, — сказал Савва. Он смотрел на неё сверху, и было в его голосе что-то такое, отчего «постриг» задним числом показался милостью. — Церковь положит щедро. А чтоб тамошний батюшка в усердии не ослаб, я ему отпишу сам. Своею рукой. Подробно отпишу, Аграфена Тихоновна. Всё как есть. И про баню, и про сроки, и про то, чего вы с хахалем ждали. Пусть духовный отец знает, кого ему Господь на пастырский труд послал. И родителям твоим то письмо прочтут. При тебе.
Вот тут она и поняла.
Монастырь бы её спрятал, а тут её повезут домой, в село, где она выросла, где её подруги живут. Повезут в одном платье, разведённую, с письмом. И жить ей там до смерти — у всех на глазах, под епитимьёй, ходить в храм на глазах у всех. Каждый день.
— Государь… — прошептала она. — Лучше в монастырь… Христом-богом… в монастырь лучше…
— Знаю, что лучше, — сказал Всеволод. — Потому и нет… Муж! Ерёма Гаврилыч. По Правде за тобой последнее слово. Скажешь что?
Двор повернулся к Ерёме.
Он стоял всё там же и смотрел на женщину посреди двора. Потом сказал — тихо и без единой трещины в голосе:
— Дочери останутся при мне. Это первое. — Он помолчал. — А второе… Иди, Груша. Иди с Богом.
И отвернулся.
Не было в этом ни мести, ни слёз, ни последнего упрёка, которого она, подобравшись, ждала. Он просто повернулся к ней спиной и стал смотреть туда, где у навеса горел огонь и звенела о глину струя. По тому, как обвисла посреди двора Аграфена, я понял, что страшнее этой спины ей сегодня не показали ничего.
Телега выкатилась со двора уже в сумерках.
Аграфена сидела в ней спиной к лошади, в одном платье, простоволосая. Дворня не вышла провожать. У ворот телега поравнялась с крыльцом. Аграфена вскинулась было — «доченьки» — но Любаша отвернулась первой, а Веруша не отвернулась. Веруша сорвалась с крыльца и припустила через весь двор, к отцу. Уткнулась ему в грудь, и заревела в голос.
Ерёма Гаврилыч обхватил её, неловко, гладил по голове, и смотрел поверх — на ворота, за которыми растворялась в сумерках казённая телега.
— Ну буде, буде… — гудел он. — Чего ты. Я ж тут. Я никуда.
А у навеса звенела струя, и слышно было как в людской Гришка рассказывает Фимке про турнир.
Глава 25
— Ну, — сказал дед Велишка. — С Богом, что ли.
Он стоял у вешняка, положив руку на подъёмный рычаг. Утро было ясное, тихое, и у мельницы собралось всё Замошье, принарядившиеся, как к обедне. Никто их не звал. Сами пришли, с рассветом, и стояли теперь полукругом, и молчали так, что слышно было, как возится вода под запрудой.
Тимка кивнул.
Дед потянул рычаг. Вешняк пошёл вверх, вода ударила в лоток, пробежала по нему и легла на колесо.
Колесо охнуло.
Оно стронулось с деревянным стоном, словно с печи встал старик. Плицы зачерпнули воду, слили, зачерпнули снова. Стон перешёл в скрип, скрип — в ровный мокрый гул, и по мельнице, от колеса через вал, через сухое дерево снасти, прокатилась дрожь. Шестерни, веретено, жернова под кожухом, бурат на своём валу стронулись, залязгали, заскрипели и пошло.
Замошье на берегу перекрестилось.
— Пошла-а… — выдохнул кто-то из баб. — Матушка… пошла-а!
А дед Велишка стоял у вешняка, держал руку на рычаге и слушал. Брови его замерли неподвижно, глаз под ними было не разглядеть. Он слушал свою мельницу всем телом, и губы его шевелились. Тимка не стал подходить. За эти три дня он выучил, когда к деду можно, а когда дед разговаривает со снастью, и мешать нельзя.
Три дня эти Тимка потом вспоминал, как одну длинную смену.
Начали работу с камней. Отцов бегун, запасной камень, о котором дед обмолвился в первый вечер, лежал в клети под соломой и весил он пудов сорок. Тимка прикинул и загрустил: вдвоём не взять, хоть лопни. А наутро у мельницы стояли мужики с вагами и катками. Старший из них, кряжистый Данила, сказал, глядя мимо:
— Ты это… Пахом сказывал, камень катать надо. Ну так мы покатаем. Чего стоять-то.
К полудню мужиков было восемь. Отцов бегун выкатили, подняли воротом, уложили на станок. Дед ходил вокруг камня, трогал его ладонью и был почти ласковый. А вечером в дверь мельницы просунулась Лукерья Пахомовна с корзиной:
— Работнички! Вечерять идите, простынет!.. — И тише, Тимке: — Я на всех наварила. Ты мужиков-то корми, они хоть и бесплатно пришли, а брюхо у них платное.
Насечку били два дня, и это была дедова наука.
Насечку нужно было бить по Сашкиной росписи, борозду к борозде. Такое мог сделать только дед, и больше на сто вёрст никто. Он сел к камню с насекальником, примерился, ударил — и Тимка увидел, как из-под инструмента выходит ровная, как по нитке борозда, одна к одной. Руки мастера работали.
— Гляди, — говорил дед, не оборачиваясь. — Угол держи вот этак. Перекосишь — камень рвать будет, а не резать. Мука горелая пойдёт… Да не так держишь! Дай сюда. Вот так. Понял, нет?
— Понял, дед.
— Ни хрена ты не понял, у тебя рука поварская. Ну да ладно. К старости выучишься.
Бурат собирали на третий день, всей артелью, — артель к тому времени завелась сама собой. Приходили мужики — кто с топором, кто просто так, постоять, и оставались. Плотничал дед страшно. Он материл каждую доску, но из-под рук его барабан вышел ровный, лёгкий, ходкий. Привод тянули по-дедовски — шестернёй на промежуточный валок под сходнями, — и когда валок первый раз провернулся от колеса, дед хмыкнул в бороду и сказал «ну то-то». Это была высшая похвала, какую тут слышали.
А шёлк натягивали при всей деревне.
Тимка разворачивал отрез у мельницы, на свету, — и у плетня немедленно собрались бабы. Шёлк шёл по рукам барабана, ложился, светился насквозь, ну а женщины смотрели на это, как на чудо.
— Батюшки… Это ж на сарафаны такой…
— Кому сарафаны, а кому сито, — отвечал дед важно, придерживая ткань. — Понимать надо. Через этакое сито, бабоньки, мука пойдёт — царям на стол. Я сказал.
Тимка тогда спрятал улыбку в ворот. Ещё недавно дед орал ему «в печку твою грамоту». Теперь дед говорил «я сказал» и выходило, что всё это дед лично и придумал. Ну и пусть. Сашка учил: мастеру отдай славу — работу он тебе вернёт вдвое.
Зерно замочили загодя, с вечера второго дня. Рожь и пшеницу — пшеницы три мешка привёз Пахом, и привёз её средь бела дня, в открытую, через всю деревню, с прямой спиной. Десять лет возил затемно, огородами. Теперь ехал и кланялся встречным.
…— Тимофей! — Дед у вешняка обернулся. — Чего встал? Засыпай!
И Тимка понёс первый мешок.
Отлежавшееся зерно текло в ковш и пахло мокрой шкуркой. Дед сам развёл камни на первый помол — на зазор, который они вчера до хрипа мерили щепой, — сам пустил засыпку. Жернова взяли зерно. Звук пошёл мощный. В жёлоб побежала первая рушенка. Была она серая, лоскутная, пополам со слезшей шкуркой. Дед поймал горсть, растёр, понюхал.
— Шкурка как слазит, — доложил он всем сразу и никому. — Мокрая потому что. Соображают в столицах, чего уж…
Рушенка пошла в бурат.
Барабан принял её, повернулся и шелестяще запел. Сквозь него сыпалась в сусек белая крупка, а шкурка бежала по наклонному шёлку дальше и сходила с конца в свой короб, и всё это делалось само — от воды, без единой бабьей руки с решетом.
Деревня в дверях мельницы стояла молча. Слышно было воду, жернова и шёлковое пение бурата.
— Это что ж… — Данила снял шапку, зачем-то поглядел в неё и надел обратно. — Это она сама, что ли?.. И сеет сама⁈
— Сама, — сказал дед Велишка.
Он стоял посреди своей мельницы и держал в горсти белую крупку.
— Десять лет, — сказал он негромко, в шум воды. — Десять лет, Тимофей, мне вся волость в спину смеялась: дурень, мёртвое мажет… — Он разжал горсть, и крупка потекла меж пальцев. — А она вон. Живая. Дождалась.
И отвернулся к засыпке.
— Ну, чего встали⁈ — рявкнул он на дверь, на всю замершую деревню. — Невидаль им! Мешки таскай давай! До вечера всю отлёжку смолоть надо — завтра новую делать будем!