— Спасибо, матушка. — Тимка неловко прижал узел к груди. — Приеду. С мукой приеду, вот увидите.
Через час телега выкатилась за ворота.
Двор провожал. Конюх махал от конюшни, тётя Дуся крестила вслед, мальчишка бежал за телегой до самого поворота. Тимка сидел на сундуке, придерживал его коленом и смотрел вперёд — на дорогу, уходящую в вечернее золото.
Трясло уже меньше.
На улице после драки тоже трясёт.
А работать хотелось — страшно.
Глава 17
Семь вёрст ехали час с лишним — дорога после давешнего дождя раскисла, и телега тащилась, переваливаясь по колеям, как сытая утка.
— Не гони, — сказал Гурьян вознице, хотя тот и не гнал. — Ось у тебя стучит. Не барахло везёшь. Пацана мне довези целым, с меня за него спросят.
Гурьян был старшим тройки дружинников Вяземского. Лет сорока, с седым подбоем в бороде, и за всю дорогу от столицы он сказал Тимке слов двадцать. Двое других, Осип и молодой Лёнька, были не сильно разговорчивее. Служба у них была скучная: охраняй пирожника. Тимка это понимал и не обижался — чего обижаться, когда правда. После колычевского стола, впрочем, Гурьян на него поглядывал как-то иначе, и один раз, уже у телеги, обронил, ни к кому не обращаясь: «Зубастый». И всё, но прозвучало это лучше иной похвалы.
Замошье открылось в сумерках, в низине у реки.
Деревенька была небольшая, дворов тридцать, и стояла она вокруг мельницы, как стадо вокруг матки. Сама мельница располагалась на запруде, при ней изба под старой ветлой, а от неё в обе стороны разбегались дворы. Тёмная, высокая мельница с неподвижным колесом была видна издалека и Тимка смотрел на неё через всю низину, пока телега сползала с угора.
Телегу заметили от крайнего двора.
Сначала — собаки и брех покатился по деревне, от двора к двору, как огонь по соломе. Потом на брех стали выходить люди. К колодцу, к плетням, на дорогу. Чужая телега, гружёная, а при ней трое оружных верховых в бронях на ночь глядя, в Замошье, куда чужие не заезжали, поди, с прошлой ярмарки. Тимка видел, как мужики у плетней подбираются, женщина, что стояла ближе всех, сгребает с дороги ребятишек, а кто-то шустрый огородами дунул вглубь деревни — понёс весть.
— Не по наши души? — спросил кто-то негромко у колодца.
— Оружные…
— С возом оружные не ездят, дура. Купец, может…
— Какой купец, на ночь-то…
К мельнице телега подъезжала уже с хвостом. Следом, держась на почтительном отдалении, шло всё Замошье. Мужики — степенно, будто по своим делам мимо проходили. Бабы — открыто, с любопытством. Ребятня — вообще без стеснения, забегая вперёд и заглядывая в лица.
У мельничной избы телега встала.
Изба была крепкая, ухоженная. Наличники резные, дрова в поленнице уложены так ровно, будто их не кололи, а отливали. В окне горел огонёк. За избой темнела мельница, и вблизи Тимка разглядел то, чего не видно было с угора. Хоть колесо и стояло, но лоток был чищен, запруда держана, снасть смазана. Мельница была не брошена, как конь в стойле у хорошего хозяина: не ездят, а вычищен.
Тимка слез с телеги, размял ноги и пошёл к избе.
Дверь открылась раньше, чем он дошёл.
На пороге, пригнувшись под притолокой, встал высокий, сухой дед, с белой бородой по грудь и с такими бровями, что из-под них, как из-под стрехи, было толком не разглядеть глаз. В руке дед держал фонарь. Фонарём он повёл — по Тимке, по телеге, по верховым, по толпе, подтянувшейся к плетню, — и толпа под фонарём слегка осела назад.
— Ну? — сказал дед.
Голос у него был под стать бровям.
— Здорово, дедушка, — сказал Тимка. — Ты Велишка? Мельник?
— Я-то Велишка. — Дед поднял фонарь повыше, разглядывая Тимку, и то, что он разглядел, ему явно не понравилось. — А ты что за птица, что мне тут дедукаешь? Я с тобой гусей не пас.
— Тимофей я. Из столицы. — Тимка полез за пазуху за грамотой. — Вот, тут писано: мельница твоя теперь под дело идёт, под большой помол. Аким Захарович Колычев велел тебе меня пустить и…
Договорить он не успел.
— Велел? — тихо переспросил дед.
И у Тимки по спине, ещё до всякого крика, прошёл холодок — так тихо это было сказано.
— КОЛЫЧЕВ⁈ МНЕ⁈ ВЕЛЕЛ⁈
Фонарь в дедовой руке заходил ходуном, и тень от деда заметалась по двору, как чёрный пожар.
— Десять лет!.. — Дед шагнул с порога, и Тимка невольно отступил. — Десять лет ему моя мельница была тьфу! Дерьмо ему была моя мельница! Закрыть велел! На слом! «Перебирайся, Велишка, на большую, работником»! Работником — меня! Я на этих жерновах родился, у меня тут отец смолот… тьфу, отпет!.. А теперь чего⁈ Теперь, стало быть, понадобилась⁈ Так он даже сам не приехал! Он мне мальца прислал! С бумажкой! ВЕЛЕЛ он мне!
— Дед, ты грамоту-то хоть…
— В печку твою грамоту! — рявкнул Велишка так, что у плетня присела ребятня. — И сам за ней полезай! Явился! Сопля столичная! Тебе годов-то сколько — у тебя молоко на губах не обсохло, мукой присыпанное! Ты жёрнов от бабкиной задницы отличишь, нет⁈ Помольщик! Езжай, откуда приехал, и Колычеву своему передай…
И тут Тимку прорвало.
Он и так ехал заведённый ещё со стола, с фроловых улыбочек, со степановского ржача. Он всю дорогу мял в себе эту злость, как учили, и злость лежала смятая, тихая. А дед в неё попал с размаху. «Сопля». «Молоко на губах». Слово в слово, как цедили ему всю жизнь — на рынке, в подворотнях, у чужих прилавков, — все, кто смотрел сверху и не видел ничего.
— А ты на меня не ори! — Голос сорвался на первом слове и тут же выправился, став злым и звонким. — Наорался уже! Десять лет орёшь — и чего наорал⁈ Сидишь на мёртвой мельнице, как сыч, соседям по мешку мелешь и гордый ходишь! Гордый он! Колесо у него смазано! А толку с твоего смазанного колеса, дед⁈ Оно у тебя десять лет ВПУСТУЮ смазано!
— Ах ты ж!..
— Отец у него тут отпет! А мельница у тебя при жизни отпета, ты глянь на неё! Ей работать надо, а она у тебя как покойник прибранный — чистенькая и мёртвая! Я тебе дело привёз, дурень ты старый! Настоящее дело, какого в державе ни у кого нет, — а ты мне про Колычева орёшь! Да плевал я на твоего Колычева с его сынками! Я у него сегодня за столом сидел — там смеху много, а муки нет! Мука — вот она! — Тимка ткнул рукой в тёмную мельницу. — Тут она будет! А ты… ты…
Он задохнулся.
Стояла звенящая тишина. Всё Замошье от мала до велика стояло вдоль плетня, не дыша, и смотрело этот театр, какого тут не видали отродясь: как приезжий малец орёт на деда Велишку, на которого в деревне и кашлянуть-то боялись.
Дед стоял с фонарём. Брови его были неподвижны.
— Поговорил? — спросил он наконец.
— Поговорил, — сказал Тимка.
— Ну и я поговорил.
Дверь грохнула так, что с крыши ссыпалась солома, а в избе жалобно звякнуло. Огонёк в окне демонстративно погас, со стуком ставня.
Тимка остался посреди тёмного двора — с грамотой в руке, с телегой, и тремя охранниками, которые взирали на всё это, не слезая с сёдел.
— Зубастый, — с удовольствием сказал Гурьян в темноте.
А от плетня уже отделялся народ. Первым подошёл кряжистый мужик в накинутом кожухе, за ним ещё двое, и бабы подтягивались следом. По их любопытным, довольным лицам было видно, что вечер удался, такого в Замошье не показывали никогда.
— Слышь, парень, — сказал кряжистый, и в голосе его было глубокое уважение. — Ты это… ты кто ж такой будешь-то, что на Велишку голос поднял? Тут на него последний раз урядник орал, годов пять тому. Так дед его в запруде искупал.
Кряжистого звали Пахом, и он оказался старостой.
Через полчаса Тимка сидел в его избе на почётном месте, под образами, и изба была набита так, что запотели окна. Пришли все, кто сумел втиснуться. Мужики расселись по лавкам, бабы у печи, в сенях толкались, и в открытую дверь с улицы просовывались головы. Телегу с добром закатили во двор, коней развели по соседям, Гурьян с Осипом остались при сундуке, а Лёньку молодого отправили с Тимкой — и Лёнька теперь сидел у двери, ел пироги с щами и был счастлив, как может быть счастлив служивый, у которого служба сама себя несёт.