— Государь… — Голос у Пахома сел. — Прости, Государь. Не признали. Говорили при тебе… лишнее говорили, дурное…
— Правду вы говорили. — Всеволод вышел из-за стола. — Встань, старик. Встань, кому сказано, не для того я сюда болотом шёл, чтобы вы мне тут коленями грязь месили. ВСТАТЬ ВСЕМ!
Выселки поднялись.
— Правду говорили, — повторил Всеволод, и пошёл вдоль стола, как ходил, наверное, по своим полкам. — До Князя далеко. Верно. Три года вы тут гниёте — а я в столице законы блюду. Хорошие законы, старые. По этим законам вас, — он ткнул пальцем в Пахома, — надо Меркулову вернуть. — Палец пошёл дальше и остановился на Ерошке. — Вот с этим приплодом, который меня пряником кормил. По зако-о-ну.
Он выговорил это слово так, что оно хрустнуло.
— Я это болото ваше на бумаге сто раз читал. Бумага — она гладкая. А сюда пришёл — тут, вишь ты, дети. Тут пряник мне дали, с петухом. — Всеволод остановился против Пахома и договорил глухо: — Закон, старик, который вот его, — кивок на Ерошку, — велит с собаками ловить, как зайца, — это не закон. Это грех, в грамоту переписанный. И я его перепишу. Слово моё княжье, при всех: перепишу. Дума ляжет поперёк — через Думу перешагну.
— Государь… — Пахом смотрел на него снизу вверх, и по щеке старика, по белой бороде, ползло мокрое. — Государь, да разве ж мы…
— Но это — потом, — отрезал Всеволод. — Закон переписывать время нужно, а у вас его нет. Вас за год либо ловчие сыщут, либо болото доест. Потому слушай мою волю, староста. — Он выпрямился. — Собирайтесь. Все, до последней души. Забираю вас отсюда — сам, своей властью, под свою руку. Поедете на земли Соколовых, к Святозару Игоревичу. Земля у него добрая, работы вдосталь, и туда ни один меркуловский ловчий носа не сунет. Гридней пришлю с подводами — они вас и выведут, и довезут.
— А… — Пахом задохнулся. — А Меркулов? Он же… челобитную же… сманивание…
— Что — Меркулов? — Всеволод повернул голову, и вот тут я увидел на лице Государя всея Севера такую улыбку, что я уже Меркулову сочувствовал. Хотя вру. не сочувствовал ни капли. — Пусть пишет челобитную. На меня. Я его сам вызову — потолковать. Про порубки его потолковать, про батоги… Про то, отчего это у доброго хозяина люди в болото бегут и кору едят. Большой разговор у нас выйдет, у меня уж и Оболенский к нему готов. — Он обвёл глазами выселки. — Не он с вас — я с него спрошу. Всё. Сказано.
И тогда выселки заплакали в голос. Бабы выли, обнявшись, мужики отворачивались и давили глаза кулаками, Дарья сползла на лавку и качалась, прижав платок, Никишка ревел под столом, уже не прячась. Три года болота выходили из них этим воем и остановить это было нельзя, да и не нужно.
Девчонки плакали все три, не скрываясь. Глашка — в голос. Гришка стоял рядом со мной, шмыгал и держал меня за рукав.
А Ерошка подошёл к Всеволоду, держа притихшую Ульку за руку, и дёрнул его за полу:
— Дядь. А дядь. Ты чего всех напугал? Ты не бойся, они добрые. Хочешь, я тебе ещё откусить дам?
— Хочу, — сказал Государь всея Севера и сел перед ним на корточки.
Вечером, у малого костра, когда выселки угомонились и в землянках догорал последний шум сборов, Всеволод сидел рядом со мной, смотрел в огонь и молчал.
— Ну, — сказал он наконец. — Доволен, змей?
— Доволен, государь.
— Специально ведь вёз. На детей рассчитывал, на землянки эти… — Он покатал в пальцах уголёк, как Первуша когда-то. — Знал, что не выдержу.
— Знал, — сказал я. — Ты прости, государь. По-другому было нельзя. Ты от земли оторвался. не видишь что происходит. Теперь вот увидел. И это только одни из…
Всеволод помолчал.
— Не проси прощения, — сказал он. — За такое — не проси. Ты мне сегодня показал, зачем я вообще князь. Я, веришь, забывать начал — за Думой, за грамотами… — Он бросил уголёк в костёр и поднялся. — Всё. Спать. Завтра дел много: гонца к Соколову, гридней сюда, Оболенскому депешу… И вот ещё что, Веверин.
— Да, государь?
— Пряники эти. Возьмёшь мне таких в столицу. Короб. — Он помолчал и добавил совершенно серьёзно: — Буду Думе раздавать. Может, хоть слаще станут.
Глава 20
Медь приехала в четверг, после обеда, и Ерёма Гаврилыч Засекин впервые за год почувствовал себя именинником.
Три телеги вползли во двор, гружённые очень бережно. Под рогожами лежала солома, в соломе, увязанное двойной верёвкой, ехало его сокровище. Старший возчик подал лист с печатью мастерской. Ерёма бережно принял его двумя руками.
— По описи всё, хозяин. Принимай.
И началось лучшее, что случалось с Ерёмой за последний год.
Из соломы одна за другой выходили на свет вещи, которые он до этого дня видел только на переданном ему Александром чертеже. Вот они, наяву. Два медных котла, пузатых, кованных из листа, со швом в ёлочку. Таких котлов Ерёма не видал и на архиерейском подворье. Вот шеломы к ним, купола с высоким горлом, изогнутым на манер гусиной шеи. Вот трубы. Вот змей, длинная трубка, свитая кольцами. Ерёма поворачивал её так и этак, дивясь работе. Ни залома на ней не было, ни морщины.
Медь горела на солнце, поднимая настроение. Ерёма ходил вдоль телег с описью, сверял, метил угольком и был совершенно счастлив.
Счастья ему отпустили примерно четверть часа.
— Приехало, стало быть, — сказала за спиной Аграфена.
Голос у супруги был такой, каким говорят над гробом. Ерёма втянул голову в плечи и обернулся.
Аграфена Тихоновна стояла на крыльце, сложив руки под грудью, и смотрела на медное великолепие, как на пожарище. Ступенькой ниже стояли Любаша с Верушей, восемнадцати и шестнадцати годков, обе в маменьку статью и голосом. Смотрели они туда же и так же.
— Приехало, Грушенька. — Ерёма собрал в голос всю бодрость, какая была. — Всё до вещи, по описи! Ты глянь, работа какая.
— Работа. — Аграфена сошла с крыльца, как туча с горы. Подошла к телеге и уставилась на большой котёл в упор. Котёл сиял. — И почём нынче работа?
— Груша…
— Я спрашиваю, почём. — Она обернулась к возчикам. Возчики уже почуяли неладное и очень старательно вязали пустую рогожу. — Нет, вы скажите, люди добрые. Вот это вот, пузатое, оно почём стало? Молчите? И правильно молчите, совестно такое вслух говорить.
— Груша, при людях-то…
— А что при людях⁈ — Голос пошёл вверх, набирая знакомую высоту, от которой у Ерёмы всегда начинало ныть за грудиной. — Люди пусть знают! Рожь продал. Лён продал. В долг влез, в до-олг, Ерёмушка, под проценты! Тридцать лет живём, копейка к копейке, я каждый грош в кулаке грела. Отец мой, покойник, за мной пять сотен серебром дал, говорил, за хозяина отдаю. За хо-зя-и-на! Где ж ты хозяин, Ерёма? Хозяева вон рожь ссыпают в амбары, а мой на все деньги ведро купил! Медное! Соседям на смех!
— Это не ведро, Груша. Это куб перегонный.
— Да по мне хоть горшок ночной!
Она всплеснула руками, и по этому взмаху, как по команде, вступил дочерний хор.
— Папенька, а Дуня Мещерская на Троицу в заморском платке была, — скорбно сообщила Любаша. — Новом.
— А мы в перешитом ходим, — подхватила Веруша и завела глаза, как великомученица на иконе.
Ерёма покосился на дочерей. На Веруше было платье, привезённое из столицы. Васильковое такое, с шёлковой лентой по подолу. За платье это было плачено, как за телушку. На Любаше сарафан был и вовсе свежий, третьей недели, шитый уездной мастерицей по столичному образцу. Перешитым тут был разве что Ерёмин пояс, который он донашивал за покойным батюшкой.
Возразить он, однако, не посмел. Себе дороже.
— Вот! — Аграфена указала на дочерей, как на погорельцев. — Вот твои дочери, Ерёма Гаврилыч! Невесты! К Любаше сын Крутицких приглядывался, люди сказывали. А теперь что люди сказывают? А теперь люди сказывают, что у Засекиных отец умом тронулся. Брагу в чанах гноит, как корчмарь последний, весь двор квасным духом пропах, к воротам подойти совестно! Мещерская мне в церкви бает: что ж это, Аграфенушка, хозяин твой, никак, кабак открывает? А я стою, гляжу в пол, будто это я чаны эти завела! Сгорели мои пять сотен! Приданое дочернее сгорело! Всё в ведро это ушло, в брагу вонючую, в письма эти столичные, будь они неладны!