— Написала.
— И… — Наталья задумалась. — И всё, наверное.
Ольга подняла лист и показала.
Посреди белого поля виднелись две строчки, и больше не было ничего. Наталья посмотрела и почувствовала, как воодушевление у неё внутри садится, будто тесто, которое вынесли на холод.
— Мертво, — сказала она.
— Мертво.
— А если покрасивее написать? Ну, там… «Отменная паста»?
— «Отменная» — это слово купца, — сказала Ольга. — Так на торгу всякий орёт. Ты бы поверила?
— Нет.
— И я нет.
Марфа, лежавшая животом поперёк лавки, подняла голову.
— А если картинку?
Обе повернулись к ней.
— Ну а что, — сказала Марфа. — Половина города читать не умеет. Вон у сапожника на вывеске сапог намалёван, и всякий понимает, что там сапожник, а не сапоги, но идёт-то он куда надо.
— Марфа, — сказала Наталья с чувством. — Ты гений.
— Я знаю. У меня иногда бывает.
Ольга уже рисовала.
Наталья подошла и встала за её плечом. Смотреть, как Ольга рисует, было отдельным удовольствием. Та никогда не примерялась, не набрасывала, а сразу вела линию, и линия всегда ложилась куда надо.
Через минуту на листе стоял горшок.
Хороший горшок. Пузатый, с крышкой, с бликом на боку. Он выглядел так, что хотелось потрогать глину.
— Ух, — сказала Марфа. — Как настоящий.
— Настоящий и есть, — сказала Ольга. — Такой у нас на кухне стоит.
Наталья посмотрела на горшок.
Потом ещё посмотрела.
— Оля, — сказала она осторожно. — Ты не обижайся.
— Не буду.
— Он какой-то… — Наталья пошевелила пальцами в воздухе. — Это горшок.
— Это горшок, — согласилась Ольга.
— Ну и… и что?
— Ничего.
Ольга взяла лист и стала смотреть на него, чуть отставив.
— В том и беда, — сказала она наконец. — Я нарисовала горшок. Человек посмотрит и скажет: горшок. Он их каждый день по десять штук видит. Ему-то что?
— Может, внутрь заглянуть? — предложила Марфа. — Ну, чтоб видно было, что там.
— А что там?
Марфа задумалась.
— Паста, — сказала она неуверенно.
— А как она выглядит?
Все трое помолчали.
— Никто не знает, — сказала Наталья.
— Вот именно. — Ольга отложила лист. — Я даже нарисовать не могу то, чего не видела. И даже если бы видела — что толку? Ну нарисую я горшок с непонятной кашей. Человек посмотрит и пойдёт мимо.
Наталья села на пол у окна, обхватила колени и стала думать.
Она думала долго, минуты две, и это было очень долго для Натальи Воронцовой.
— Погодите, — сказала она. — А почему я тогда через ограждение полезла?
— Потому что ты ненормальная, — сказала Марфа.
— Нет, ты слушай. — Наталья подобралась. — Вот эта бумажка. Там написано: «ищет Голос Арены». И там ещё было — что он будет стоять на помосте рядом с поварами и пробовать все блюда.
— Ну?
— Так вот я про помост-то и думала! — Наталья вскочила. — Я про должность не думала вообще. Я, как прочитала, сразу увидела как стою на помосте, вокруг орут, и мне дают пробовать всё. Я себя там увидела, понимаете? Я это как картинку увидела, ещё до того, как согласилась!
Ольга медленно выпрямилась в кресле.
— Повтори, — сказала она.
— Что повторить?
— Что ты увидела.
— Себя, — сказала Наталья. — На помосте.
В горнице стало очень тихо.
Ольга взяла чистый лист, посмотрела на него и вдруг положила обратно.
— Мамочки, — сказала она.
— Оля?
— Мамочки. — Ольга встала. — Наташа, я, кажется, поняла.
Она прошлась по комнате — это было так на неё непохоже, что Марфа села.
— Я всю жизнь рисую вещи, — сказала Ольга. — Меня так учили. Кувшин, ветку, свечу. И на вывесках рисуют вещи: сапог, крендель, бочку. Потому что вывеска говорит: тут сапоги. Она указывает.
— Ну?
— А ты сейчас сказала другое. — Ольга остановилась. — Ты сказала, что увидела не помост, а себя на помосте.
Наталья моргнула.
— Ну да.
— Не вещь, а себя при вещи.
Она схватила лист.
— Смотри.
Наталья с Марфой сдвинулись плечами, чтобы видеть обе.
Сначала на бумаге появился стол. Потом на столе миска, а над миской — руки, две крупные руки, разламывающие ломоть хлеба. Потом — лицо. Мужик, самый обыкновенный, с бородой, наклонился над миской, и брови у него были подняты, а рот приоткрыт, как у человека, который уже проглотил и теперь удивляется.
Ольга остановилась и отвела уголёк.
Наталья смотрела на рисунок и молчала.
Она вдруг почувствовала, что голодная. По-настоящему, всерьёз, хотя обедала полчаса назад, но ела плохо.
— Ой, — сказала Марфа. — Ой, я есть хочу.
— И я, — сказала Наталья.
— А там ничего не нарисовано! — Марфа ткнула пальцем. — Там в миске пусто! Оля, ты в миске ничего не нарисовала!
— Не нарисовала.
— А почему тогда…
— Потому что каждый сам себе домыслит, — сказала Ольга. — И домыслит то, что любит.
Она положила рядом два листа: горшок и мужика с миской.
— Горшок, — сказала она. — И вот это.
— Небо и земля, — сказала Наталья.
— Небо и земля, — согласилась Ольга. — А рисовала одна рука.
Наталья взяла лист с мужиком и подошла к окну, где было светлее.
— Оля, — сказала она. — А почему так никто не делает?
— Потому что так не рисуют.
— Как?
— Никак. — Ольга пожала плечами. — Рисуют иконы. Рисуют в книгах — святых, царей, битвы. Рисуют вензеля и травки на сундуках. А чтобы вот так — мужика, который ест, — этого не рисуют, потому что кому это нужно? Кто за это заплатит?
— Мы, — сказала Наталья.
— Вот. — Ольга улыбнулась одними уголками рта. — Мы.
Марфа переводила взгляд с одной на другую.
— Девочки, — сказала она. — Я не поняла, но мне нравится.
— Марфа, всё просто. — Наталья опустилась на корточки перед лавкой. — Мы не будем рисовать товар. Мы будем рисовать человека, которому от товара хорошо.
— А это можно?
— А почему нельзя?
Марфа подумала.
— Ну… а вдруг это грех? — сказала она. — Люди-то на образах.
Все трое замерли.
Глашка, стоявшая всё это время у двери, тихонько перекрестилась.
— Это не образ, — сказала Ольга твёрдо. — Это мужик с миской. На образе нимб, а тут борода и крошки. Никто не перепутает.
— А ты нимб не рисуй, — сказала Наталья.
— Я и не собиралась!
— Ну и всё тогда.
Марфа облегчённо выдохнула и потянулась за пастилой.
Наталья снова взяла оба листа и положила рядом. Горшок и мужик. Мёртвое и живое.
И тут в голове у неё щёлкнуло второй раз за час, и она поняла, что вот сейчас начнётся самое трудное.
— Оля, — сказала она. — А этот мужик — он кто?
— Никто. Я его выдумала.
— То-то и оно.
Ольга посмотрела на свой рисунок и вдруг нахмурилась.
— Продолжай.
— Ну вот смотри. — Наталья постучала пальцем по листу. — Он ест. Мы не знаем что. Мы не знаем откуда. Ты его придумала из головы, и он получился… — Она поискала слово. — Он получился любой. Любой мужик, любая миска.
— И что?
— А то, что человек посмотрит и скажет: ну мужик. И пойдёт мимо. Ему надо, чтоб это было про соль. Или про пасту. Про то, что мы продаём.
— Так я нарисую соль.
— А ты её видела?
Ольга открыла рот и не ответила.
— Ты видела варницу? — спросила Наталья. — Хоть одну? Как её варят, из чего, кто её варит?
— Нет.
— И я нет. И Марфа нет.
— А я один раз соль на торгу покупала, — сказала Марфа.
— Марфа!
— Я к тому, что она серая была и с камешками. Я потом маменьке жаловалась.
Наталья прошлась по комнате.
— Вот и получается, — сказала она. — Мы сейчас с вами сядем и нарисуем красивую картинку из головы. И она будет враньё. Красивое такое, гладкое враньё, где мужик в чистой рубахе улыбается непонятно чему.
Ольга взяла свой рисунок и посмотрела на него по-новому.
— Он в чистой рубахе, — сказала она.
— Что?
— У меня мужик в чистой рубахе. — Ольга положила лист. — Наташа, я его срисовала с нашего конюха, а конюх у нас чистый ходит, потому что маменька гоняет. А тот, кто соль варит, он какой?