— Согласен.

— Телег сколько у нас?

— Восемь моих, три возка… возки нет, возки уходят. Восемь.

— Мало. — Савва поднялся. — Пётр Игнатьевич, во дворе твои сани видел, дровни, ещё телега без колеса. Всё выкатываем. Колесо не нужно, на бок её. Бочек — сколько есть, и землю копать всем, кто не на телегах. Жерди — вон, строевые лежат. И холсты мне нужны. Все, что в доме есть, и мешковина. Мочить в ключе и вешать на борта.

— Холсты-то зачем? — не понял Пётр Игнатьевич.

— Затем, что стрелу с огнём они всё равно пустят, — сказал Савва. — Хоть в поле, хоть где. По мокрому огонь не возьмётся.

Пётр Игнатьевич посмотрел на него, потом на меня, потом на круг, нацарапанный на земле.

— Господи, — сказал он тихо. — Вы это всерьёз сейчас всё. Вот это всё — всерьёз.

— Пётр Игнатьевич. — Я положил ему руку на плечо. — У тебя два часа, чтобы помочь нам это построить. Бояться времени нет. Драка на носу.

Он сглотнул. Кивнул. И вдруг развернулся к мужикам, которые стояли поодаль всей толпой и слушали:

— Ну⁈ Чего встали⁈ Слыхали, что боярин сказал⁈ Телеги выкатывай! Никита — бочки! Лопаты сюда, землю копать!

И двор побежал.

Вот тогда, глядя, как Никита с мужиками разворачивает первую телегу, а Савва меряет луг шагами, я и понял, что оборону мы, пожалуй, построим.

Оставалось всё остальное. А именно отправить отсюда женщин и детей.

* * *

Возки грузили тут же, у крыльца, и грузили быстро, потому что это единственное, что имело значение.

Настасья Фёдоровна не голосила. Я ждал, что будет голосить, — а она молча, с белым лицом, носила из дома узлы и не слышала ничего.

— Аглаша, — говорила она страшным голосом. — Записи свои возьми. Дуня, где короб с… неважно, беги за Глашей. Митя. Митя, где ты, я кому…

— Я не поеду, матушка.

Митька встал у крыльца, набычившись, и по тому, как он расставил ноги, было видно, что его теперь лошадьми не сдвинешь.

— Митя…

— Не поеду. — Он мотнул головой в мою сторону. — Я при Александре Владимировиче. Мне велено при котлах. Кто ему поможет будет, дед один?

— Тебе шестнадцать лет!

— Фролу вон под пятьдесят, и что?

Настасья Фёдоровна повернулась ко мне. В глазах у неё стояла и мольба, и ненависть. Я даже бровью на это не повёл.

— Он будет при кухне, — сказал я. — В середине кольца, за всеми спинами. Ближе к бою я его не пущу.

— Слово даёшь?

— Слово.

Она посмотрела на меня ещё секунду, рванула с себя платок, зачем-то повязала Митьке на шею — тот застыл, не смея сдёрнуть, — и пошла к возку.

А у возка стоял Игнат.

Он стоял уже одетый в дорогу — с самого утра одетый, ещё с той, мирной жизни, где его ссылали к Вяземскому, — и держался за дверцу возка, словно за перила перед обрывом.

Я видел его лицо.

Страшно ему было так, как бывает страшно в первый раз. Он смотрел, как мужики катят бочки, как Савва раскладывает на холстине бердыши, как отец его, задыхаясь, тащит вдвоём с Никитой жердь, — а рука его лежала на дверце возка. Дверца была открыта. Внутри сидела Аглая и смотрела на брата.

Никто ему ничего не говорил.

Ни мать, ни отец. Тот не оборачивался от телег. Двор бегал вокруг него и старался не замечать так старательно, что даже слов не требовалось.

Он мог сесть в возок. Его посадили бы и увезли, и никто бы слова не сказал — вслух.

Я не стал ему помогать. Есть пороги, через которые человека нельзя переносить на руках, — потом всю жизнь будет ходить только там, где носят.

Игнат стоял у открытой дверцы, наверное, с минуту.

Потом закрыл её и пошёл через двор к куче лопат у амбара. Взял одну, встал рядом с мужиками, копавшими землю для бочек, и начал неумело копать. Никто ему ничего не сказал, только Никита молча показал: держи ниже.

Аглая в возке отвернулась и заплакала.

У второго возка меня перехватила Наташа.

— Саш. — Она встала на дороге, руки в кулаках. — Мы остаёмся. Я всё придумала: мы не будем лезть, мы будем воду носить, перевязывать, я умею, меня Глашка научила, она телёнку ногу…

— Наташа.

— Ну что «Наташа»⁈ Что «Наташа»⁈ Вы тут все, а мы поедем, как… как сундуки!

— Как сундуки, — согласился я. — Ровно так. Погрузят и увезут.

Она задохнулась от возмущения, набрала воздуха — и тут из-за её плеча возникла Ольга. Спокойная, с папкой под мышкой, только белая совсем.

— Наташа, — сказала она ровно. — Посмотри на него.

— Что?

— На него посмотри. Он сейчас держит в голове весь этот бой. Каждого человека. А ты просишь его держать ещё и нас троих.

Наташа посмотрела на меня. Что-то у неё в лице дрогнуло.

— Мы уедем, — сказала Ольга мне. — Только одно, Александр. Одна просьба, и мы садимся сами.

— Говори.

— Не умри. — Она сказала это тем же ровным голосом, каким говорила про рисунки. — Я ещё тебя не нарисовала. Ты мне должен натуру.

Развернулась и пошла к возку, и Наташа за ней — оглядываясь на каждом шагу.

Марфа не подошла вовсе. Она стояла у третьего возка, держала за руку зарёванную Глашку и смотрела на меня оттуда, издали. Потом вдруг поклонилась в пояс, забралась в возок и утянула Глашку за собой.

А ко мне через двор уже шёл Гришка — деловым шагом, с шумовкой за поясом, и по лицу его я понял, что разговор предстоит тяжёлый.

— Пап, — сказал он издалека. — Я всё решил. Я остаюсь.

— Нет, — я вздохнул и потрепал его по макушке.

— Я маленький, в меня не попадут.

— Гриша.

— Я буду под телегой сидеть! Меня вообще видно не будет! А если кто полезет, я его шумовкой, я умею, мне Савва показывал, куда бить надо!..

Я присел перед ним.

Он замолчал и засопел, потому что понял, что сейчас будет, — и заранее с этим не соглашался.

— Григорий Александрович, — сказал я. — Слушай боевой приказ.

Сопение прервалось.

— В возках едут женщины. Дети. Аглая вон плачет уже. Дорога дальняя и всякое может случиться — колесо, брод, мало ли. Прохор со своими будет смотреть за дорогой, и смотреть за людьми ему будет некогда. — Я взял его за плечи. — Мне нужен в обозе старший. Свой человек. Который на каждой остановке пересчитает всех по головам, проверит, кто пил, кто поел, у кого нога затекла. Который заметит, если что не так, раньше взрослых. Ты людей считать умеешь лучше всех, кого я знаю.

Гришка смотрел на меня, и в нём шла тяжёлая внутренняя война.

— Это настоящий приказ? — спросил он подозрительно. — Или как тогда, когда меня спать отправили, а сами варили?

— Настоящий. Боевой. С докладом.

— С каким докладом?

— Приедете на место — пересчитаешь всех и передашь потом мне список. Кто доехал, как доехал. Это первое, что я захочу знать после боя.

Гришка думал.

— А шумовку взять можно? — спросил он наконец.

— Нужно.

— Ладно, — сказал он с тяжёлым вздохом человека, принявшего командование. — Только ты это. Пап. Ты дерись хорошо.

— Обещаю.

— Нет, ты по-настоящему обещай. Как мне тогда.

— По-настоящему обещаю, — сказал я. — Я буду драться хорошо.

Он кивнул, шмыгнул носом, обнял меня за шею и побежал к возкам, на ходу уже командуя, кому куда садиться.

Возки тронулись, когда солнце перевалило за полдень.

Я стоял и смотрел им вслед, пока они не втянулись за рощу. В заднем окошке торчала черноволосая голова и смотрела на нас. Я помахал, и голова исчезла — начальству не положено махать, начальство село считать людей.

* * *

Я вынырнул из утренних воспоминаний.

Корень был стёрт весь. На дне ступки лежала горка чёрной пыли, и она уже не дымила.

— Боярин? — Дед смотрел из-под бровей. — Ты бы поел, что ли. Серый весь.

— Потом. Воду.

Котёл с водой уже исходил белым ключом. Я всыпал в малый котелок две трети чёрной пыли. Остаток завязал в тряпицу и убрал за пазуху.

Вода вздрогнула всей своей массой.

— Свят-свят, — сказал дед и на всякий случай отодвинул свой короб.