Порядок Фимке, судя по скорости, с какой он ухватил нож и краюху, показался прекрасным. Резал он, кстати, ровно — рука была поставлена, видно, что хлеб в его жизни вещь серьёзная и кромсать его он не приучен.

Дальше стол собрался сам. Вышел Сева, зевая и почёсываясь, оглядел новобранца, спросил «это чьё?» и, получив ответ «разведка», кивнул с полным пониманием. Выплыли девчонки. Фимка при виде трёх барышень встал, уронил лавку, поднял лавку и сел уже совсем смирно. Наташа немедленно принялась его кормить сверх всякой меры, Марфа — расспрашивать про стадо, и через четверть часа я знал про Засекино больше, чем узнал бы за неделю: у кого корова яловая, где сом живёт с телёнка размером, отчего мельник с попом не здоровается и что дядька Ерёма — «он добрый, он нам с Санькой прошлую зиму валенки справил, у нас прохудились, а он молчком принёс и молчком ушёл, только мамка догадалась, чьи».

Вот так, значит. Валенки.

— Дядька боярин, — Фимка дожевал и посерьёзнел. — А правда, что вы нынче?.. Ну, это… запускать? Я бы поглядел. Я мешать не буду, я вот столечко места займу. — Он показал пальцами, сколько. — А хочешь — подсоблю! Я жилистый, вон, спроси кого!

Я посмотрел на него. Жилистого в Фимке было — рубаха да вихры, но глаза горели правильным огнём, и главное — про валенки я запомнил крепко. Пацан, который такое помнит и рассказывает, у Ерёмы Гаврилыча в этой истории неспроста.

— Подсобишь, — сказал я. — Дядька Ерёма один работать будет, но помошники ему очень нужны. Вот сразу и будешь учиться. Глядишь, он тебя на постоянное место возьмет. И второе: глаза. Увидишь искру, где ей не место, — ори что есть мочи. Орать умеешь?

— Ну-у, — сказал Фимка скромно. — Стадо заворачиваю. За версту.

— Годится. Принят. — Я поднялся из-за стола. — Доедайте, команда. Вон Ерёма Гаврилыч уже на улице топчется — слышите? С утра ждёт, деликатничает… Пошли. Нынче большой день.

Фимка просиял, сгрёб недоеденное за щёку — привычка, которую я знал по другим своим пацанам, — и первым вылетел в дверь: докладывать дядьке Ерёме, что он теперь при деле.

Про Саньку и разведку я, признаться, к тому времени уже понял, что обскажет Фимка брату нынче вечером такое, что стадо завтра будет пастись у самого нашего плетня. Надо бы и ему поесть передать.

Фимку я отрядил с посылкой до всякой работы.

— Держи. — Я сунул ему в руки узелок, в котором были хлеб, сало, лук, варёных яиц десяток и жбанчик квасу. — Саньке снеси, он на стаде один, а день долгий. Одна нога здесь.

Фимка посмотрел на узелок, потом на меня. В лице у него дрогнуло.

— Саньке…

Он сначала растерялся, потом сгрёб узелок и дунул через плетень. Только пятки мелькнули.

А у навеса уже ждали.

Печь Ерёма Гаврилыч показывал мне, как невесту. Бочком подвёл, встал рядом и замер с тайной гордостью пополам со страхом. Печь того стоила. Клали её по чертежу из моего письма, и с тех пор она выстаивалась и была топлена вхолостую пять раз. Белёный очаг с гнездом под котёл сидел в земле прочно.

— Савелий Кузьмич клал. Он сперва ругался, что чертёж мудрёный. Дымоходы, говорит, лежачие, отродясь таких не видал. А как протопили первый раз, ходил вокруг полдня и всё ладонь к кладке прикладывал. Ровно, говорит, греет. Как для просвиры.

— Для просвиры и есть. Только просвира у нас будет с характером… Савелий Кузьмич! Твоя работа? Кланяюсь, мастер. Как тяга?

Печник степенно поклонился в ответ. Дед был основательный, с белой по пояс бородой, при своём мешке и в фартуке.

— Тяга справная. Пять протопок дал, по нарастающей, швы глядел. Стоит, не повело. — Он огладил бороду и не удержался. — Ты мне одно скажи, боярин. Ради чего я эту лежачую городил? Ерёма молчит, как рыба. Велено, говорит.

— А ради того, что нынче на твоей печи родится ремесло, какого в державе нет. И первый огонь под ним — твой. Чья кладка, того и растопка. А что за ремесло, сейчас всем расскажу. Я таиться не собираюсь, мне наоборот надо, чтоб каждый понял, что мы делаем.

Народу к сборке я собрал с запасом. Ерёма с работником Климом, жилистым молчуном, за которого хозяин ручался головой. Сева наш. Двое владычников от Саввы, из тех, что потолще в плечах. Гришка при мне. И Фимка, вернувшийся от брата бегом, — этот был везде разом.

Ерёма его оглядел и уставился на меня.

— Боярин, а пастушонок-то куда? Тут медь, дело тонкое…

— Я разрешил. Пусть помогает.

Ерёма пожал плечами и спорить не стал. Хозяин он был по этой части удобный.

Первым садили котёл.

Медный пузан весил с доброго борова, а сесть должен был в гнездо ровно, не побив ни меди, ни кладки. Городили козлы из жердей, вязали петли, владычники брались вчетвером с Климом, Сева командовал. С первого захода котёл пошёл криво, и его опустили. Со второго — зацепился краем, и Савелий Кузьмич охнул так, что все замерли. С третьего, под общий выдох, медь села в гнездо, как влитая.

— Как по мерке, — с уважением сказал Клим. Это были первые его слова за утро.

— А ты думал. — Савелий гладил кладку у медного бока. — Я по обмеру клал, у меня не гуляет.

— Теперь глядите все сюда, — сказал я. — Рассказываю, что строим. Вот в котле будет брага. Под ней жар. Брага станет греться. И что с ней сделается? Ерёма Гаврилыч, твоё слово.

— Дык… закипит?

— Раньше. До кипения ещё далеко, а оно уже начнётся. Фимка?

Фимка наморщил лоб так, что уши поехали назад.

— Парить начнёт. Как лужа по весне. Солнце пригрело, над лужей марево дрожит, а лужа стоит себе.

— Во! Слыхал, хозяин? Марево над лужей. Не вся вода поднимается, только самый лёгкий дух. Так и в браге. Хмельная её суть легче воды, она с тёплым паром идёт вверх первой, а вода ещё внизу сидит. Понимаете, что выходит? Жаром мы отделяем лёгкое от тяжёлого. Суть от воды.

Ерёма смотрел на котёл и шевелил бровями.

— Это, стало быть… дух отдельно пойдёт?

— А ловить его как? — тут же встрял Фимка. — Он же дух. Улетит и всё.

— А на это гляди, что ставим дальше.

Дальше шёл шелом. Медный купол с высоким горлом примеряли и притирали долго, горло переходило в шею, изогнутую гусем, и шею я велел выставить с малым уклоном вниз, чтобы пойманное не сбегало назад в котёл. Ловушка вставала над котлом, и вставала красиво.

— Вот его тюрьма. Поднялся дух, а деваться некуда. Один путь — в шею. А из шеи…

Змеевик из сарая тащили на вытянутых руках. Свитая кольцами труба ушла в высокую кадку, и Фимка немедленно сунулся следом.

— А кадка на что? А нальют туда чего?

— Воду нальют. Холодную, ключевую, и менять её будем, как согреется. А на что вода — сам скажи. Дух у нас летит по трубе горячий, а труба в холоде сидит. Что с духом станет?

Фимка думал недолго.

— Осядет! — Он аж подпрыгнул. — Как я зимой в сенцах дышу, а на холодном окошке капли! Дых-то мой оседает!

Я развёл руками и повернулся к Ерёме.

— Видал? Вот я тебе, Ерёма Гаврилыч, и помощника нашёл. Умного. Ты у меня спрашивал, куда пастушонка. А пастушонок твою снасть понял раньше тебя. Дело твоё вырастет, одному не потянуть. Этот — с двенадцати при деле будет и скоро всё уметь станет.

Ерёма поглядел на Фимку. Фимка на всякий случай сделал скромное лицо, но уши у него горели.

— Дых на окошке… — повторил Ерёма. — Ишь ты. А я, дурень, думал — просто труба кручёная…

— Горячий дух в холодной трубе оседает каплей. Капля бежит по кольцам вниз и выходит вот из этой трубки в посуду. И эта капля, мужики, и есть всё наше дело. Самая суть браги, пойманная и остуженная. Чистая, как слеза, а духом зла. Хлебное вино.

Стало тихо. Ерёма, Клим, Савелий, владычники, Фимка с Гришкой — все смотрели на собранного медного зверя, и по лицам было видно, как марево над лужей сцепляется в головах с дыхом на окошке. Непонятная зверюга на глазах становилась снастью. Ловушкой на дух.

— Хитро, — выговорил наконец Савелий Кузьмич. — Это ж кто удумал?

— Люди удумали, давно и далеко. А мы первые, кто в державе поставил. Так что запоминай, мастер, — твоя печь в это дело первой вошла… Всё, любоваться будем завтра. Теперь швы. Кто тесто месить умеет?