Лоренцо медленно поднял руки и посмотрел на свои ладони.
— Медные насадки, — сказал он. — Разной формы. Чтобы тесто шло через них.
— И прессы, чтобы продавить. Тесто крутое, руками не выдавишь.
— Мадонна. — Он поднял на меня глаза, и глаза у него были совершенно шальные. — Александр Владимирович. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты сказал: хлеб, который не портится. Ты хоть представляешь, сколько на Юге за такое…
— Представляю.
— Нет, ты не представляешь! У нас в деревне зимой… — Он захлебнулся, махнул рукой и вдруг вскочил. — Мне нужен рецепт. Точный. Сколько воды на муку, какая мука, какая температура в сушильне…
— Матвей.
Матвей вытащил из стопки три листа и протянул через стол.
Лоренцо взял их. Сел. Уставился в первый лист. Начал читать, шевеля губами, потом забыл про нас всех окончательно.
— Он теперь до вечера, — сказал Захар.
— Пусть читает. — Я повернулся к нему. — Захар.
Захар отложил ложку, вытер бороду ладонью и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда.
— Слушаю, — сказал он.
— Ржевский Фёдор Кузьмич, — сказал я. — Едешь к нему, ставишь бойню.
Захар не шевельнулся.
— Не пойду, — сказал он.
— Знаю почему не пойдёшь.
— Что знаешь?
— Что твой отец был забойщиком и что ты после него на его место встал. И что с тех пор туда не ходишь.
Захар молчал.
— Тогда зачем зовёшь? — сказал он наконец.
— Затем и зову. Бойня будет всё равно, Захар. Без неё нет ни колбасы, ни экстракта, ни пайка. Не поедешь ты — поедет Матвей.
— Не надо Матвея.
— Почему?
— Незачем ему это видеть, — сказал Захар. — Молодой ещё.
— Вот и я о том же. — Я подвинул ему кружку. — Слушай. Старую бойню пусть закрывают. Я тебе даю поставить новую, какой в державе нет. Разделка по уставу, ледник рядом, мужики в чистых фартуках и смена по восемь часов.
— Такого не бывает.
— Будет, потому что ставить будешь ты.
Захар посмотрел на свои ладони.
— Поставлю я тебе её, — сказал он. — А дальше что? Стоять там до смерти?
— Нет. Поставишь, обучишь людей, поставишь старшего и уйдёшь. Если когда понадобится ещё — отправим обученных тобой людей. Дальше поедешь с мясом работать в другие рода.
Он долго молчал.
— Ты змей, Александр Владимирович, — сказал он и вдруг усмехнулся в усы. — Меня Игнат ровно так же с бойни забрал. Пришёл и говорит: чего ты тут стоишь.
— И что ты ему ответил?
— Ничего. Ушёл в чём был.
Он поднялся, и лавка под ним крякнула.
— Мне кузнец нужен. Крюки, подвес, желоба, у Ржевского такого отродясь не было.
— Заказывай пока время есть. Ещё что?
— Лёд. Много.
— Матвей, запиши: Захару лёд первым делом.
— Записано.
— И вот ещё. — Захар подтянул скрутку с ножами. — Я там свои порядки наведу. Пьяный на двор пришёл — выгоню в тот же день, и мне без разницы, чей он мужик. Понял меня?
— Понял. Так и запишем в устав.
— Тогда поеду.
— Волконский, — сказал я.
Волконский, который всё это время разглядывал потолок, откинувшись к стене, лениво повернул голову.
— А я думал, вы про меня забыли, — сказал он. — Я уж совсем было расстроился. Думаю: ну вот, всех разобрали, а Волконский пусть идёт обратно на бочку, там его место.
— Лыков Игнат Афанасьевич, — сказал я. — Три дня на север. Три больших озера, десяток малых, лодки, мужики, лес вокруг. Едешь к нему и ставишь производство.
— Какое производство, Александр Владимирович? У человека вода. Что я из воды поставлю?
— Рыбные продукты. Пресервы в масле, маринады и соус.
Волконский поднял бровь и посмотрел на меня так, будто я сказал ему неприличное.
— То есть соленья, — сказал он. — Ты меня, Демьяна Волконского, зовёшь солить рыбу. Этим на любом торгу бабы занимаются.
— Бабы солят рыбу. Ты будешь делать продукт.
— И чем же оно отличается?
— Тем, что рыбу сперва вялят или обжаривают, кладут в горшок, заливают маслом с травами и запечатывают. — Я отодвинул тарелку. — Через три месяца открыл — и ешь. Ничего с ней делать не надо, ни варить, ни чистить. Готовая еда, которая лежит и ждёт.
Волконский помолчал.
— Мелочь? — уточнил он. — Ты про ту дрянь, которую на торгу ведром за медяк отдают?
— Про неё.
— И это кто-то станет покупать?
— Это купят все, у кого нет ледника. То есть все.
Он потёр подбородок и ничего не сказал, а я не стал ждать.
— Дальше маринады. Рыба с корешками, три дня — и продукт готов. Вот они дадут деньги сразу, в этот месяц, пока остальное зреет.
— А что там зреет?
— Соус. Мелкую рыбу солишь в чанах и оставляешь бродить. Полгода примерно.
— Полгода, — повторил Волконский с наслаждением. — Прекрасно. То есть я приезжаю, солю в чан ведро уклейки и полгода сижу над ним и смотрю, как оно там киснет.
— На Юге такой соус дороже мёда идёт, — сказал Лоренцо, не поднимая головы от своих листов. — Он в каждом втором блюде.
— Тебя не спрашивали, южанин.
— А я и не тебе. Я вслух подумал.
— Ты всегда вслух думаешь, в этом твоя беда. — Волконский снова откинулся к стене. — Нет, Александр Владимирович. Спасибо, конечно, красиво рассказываешь. Но нет. Найди себе кого попроще, там большого ума не надо — знай сиди да нюхай бочки.
— Ты сколько дней подряд работал в последний раз?
Он не сразу понял.
— В смысле?
— В прямом. Дней подряд. Не на спор, не два месяца перед турниром, когда тебя Анна Мстиславовна за шкирку держала и не отпускала. Просто вставал каждое утро и шёл делать одно и то же. Сколько таких дней у тебя было?
Волконский медленно опустил голову и посмотрел на меня. Ленивое выражение с лица сошло.
— А тебе-то что?
— А то, что ты умеешь только то что можно быстро сделать. Час у плиты — и ты бог, тут спору нет, я тебя на арене видел. А дальше начинается то, чего ты не умеешь. Приходить каждое утро. Ждать полгода. Выкинуть всё и начать сначала.
— Ты меня второй раз за утро, — сказал он тихо.
— А кто был первый?
— Южанин ваш. Я его чуть не ударил.
— Меня, наверное, тоже хочешь.
— Знаешь, — сказал Волконский, — а хочу.
Он поднялся, упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне через него. Смешной.
Я засмеялся и встал, глядя ему в глаза.
Ну, попробуй, дружок. Посмотрим, чему ты там в своих кабаках научился.
Он отступил на полшага. Сам, не заметив. Понял, барчук и сдулся.
— Садись, Демьян, — сказал я. — Дослушай, а потом решай.
Волконский сел. Медленно, но сел, и Тимка на другом конце стола наконец выдохнул.
— Первую партию соуса мы поставим вместе и я пособлю чтобы оно зрело быстрее чем полгода, — сказал я. — Займись пока более быстрым продуктом. Поставим четыре чана, а там посмотришь как пойдет. Не получится выльешь и поставишь заново.
— А если не выйдет ни один?
— Тогда заложишь ещё четыре, но уже понимая, чего не делать. И записывай всё, каждый день. Что заложил, какая погода стояла, чем от чана пахло. Через полгода эта тетрадь будет единственное, что у тебя есть.
— Записывать. — Волконский поморщился. — Я, знаешь ли, не писарь.
— Ты боярский сын, писать умеешь. Не умел бы — не жаловался бы.
Он хмыкнул.
— Бочки мне нужны, — сказал он. — Хорошие, а не рассохшаяся дрянь, которую по деревням лепят. У меня в чане долго храниться рыба будет, я не хочу на третий месяц собирать её с пола.
— Пеньков даст, он теперь наш. Поедешь через него и посмотришь сам, как он их делает.
— Соль.
— Скоро пойдёт с варницы Одоевского, и вот она будет чище всего, что ты в жизни трогал.
— Ну хоть что-то приятное. — Волконский побарабанил пальцами по столу. — А рыбу мне кто ловить будет? Я лично сети таскать не подряжался.
— Лыковские мужики. Договоришься с ними сам, ты это умеешь, когда захочешь. Начинаешь один, — сказал я. — Макар подъедет позже. Сперва у него коптильни у Боровичского, там дела дня на три, четыре.