Слой пыли был потревожен. Так, будто кто-то туда влез, но не чтобы спрятаться, а чтобы спрятать что-то.

Я повторил маршрут неизвестного, повернулся на спину и увидел криво вставленную меж двух дощечек круглую деревянную плашечку, испещрённую загадочными символами. Вынул её и выполз обратно. Когда встал, Серебряков и Прасковья ахнули и попятились.

— Что, плохо выгляжу? — усмехнулся я. — Да не переживайте, сейчас кофейку бахну и норм. Оставайтесь в спальне.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Переместившись в гостиную, зажёг свет.

— Диль, служба.

— Я здесь, хозяин.

— Значит, первое, оно же главное. Завтра в пятнадцать ноль одну…

— Я слышала. Чердак Аляльевых, войти официально, выйти тихонько. Интересуют документы, касающиеся ремонта в академии в девяностых.

— Как же я тебя ценю, словами не пересказать, распрекрасная ты моя Диль.

— Спасибо, хозяин.

— Теперь второе. Вот этот амулет, заряженный иллюзионной магией под завязку. Что о нём скажешь?

— Очень сильный.

— Ну, это и так было очевидно. Кто его подготовил?

— Этого я сказать не могу. Какой-то маг. Встречу — узна́ю. Могу попытаться поискать по отпечатку силы.

— Надолго это?

— Может, и надолго. Раньше я с этим магом не встречалась. Но перед вами его кое-кто касался, и этот маг мне знаком.

— Вот как. Назови имя!

Диль назвала. Я не очень удивился, кивнул.

— Нейтрализовать можешь?

Диль сжала амулет в кулаке. Кулак сверкнул голубым светом и погас. Разжав пальцы, Диль высыпала на пол золу.

— Спасибо. Ну, пока можешь быть свободной.

Диль исчезла, а я вернулся в спальню.

— Чудо, чудо, Александр Николаевич!

— Вы меня спасли. Вылечили! Как вам удалось⁈

— Успокойтесь, пожалуйста. С вами ровным счётом ничего не было, всё это — иллюзия. Под кроватью спрятали иллюзионный амулет, который представлял вас старухой.

— Амулет? — Прасковья побледнела. — Но зачем? И кто…

— А вот это очень хороший вопрос. Если, как вы говорите, из дома вы не выходите, повторяю прежний вопрос: кто здесь был, помимо Вадима Игоревича?

Ещё сильнее побледнела принцесса Парвати и опустила голову.

— Прасковья? — нахмурился Серебряков. — Что за тайну ты от меня прячешь? Признайся. Я… Я найду в себе силы простить тебе одну ошибку.

И Прасковья рассказала.

— Уф, ну и дела, — выдохнул я, войдя в спальню.

Танька ещё не спала, читала при свете алмаза, на животе у неё свернулся енот.

— Что случилось?

— Жизнь такая насыщенная, что не знаешь, о чём и рассказать-то в первую очередь. Ну, пожалуй, гвоздь программы — матушка Серебрякова. Подсунула будущей невестке иллюзионный амулет, так что та визуально сделалась дряхлой старухой.

— Какой кошмар! — Танька закрыла книгу и посмотрела на меня широко распахнутыми глазами. — За что⁈

— За то, что русалка. За то, что так долго и упорно кошмарила род Серебряковых. За то, что без роду без племени. В общем, с её точки зрения, так себе невеста для сына. Спасибо, конечно, что яду не подсыпала, но всё равно как-то жёстко. Пришла, как Иуда, мол, здравствуй, Прасковьюшка, как-то у нас знакомство не заладилось, ты на меня не обижайся, что с дуры старой взять, поставь, что ли, чайник. Пока чайник ставился, она амулет под кровать засунула. И строго-настрого наказала о её визите не рассказывать. Мол, она женщина гордая и не хочет, чтобы сын думал, что она так быстро сдала позиции. Прасковья и молчала. Даже не сопоставила.

— А ты как догадался?

— Да у меня же иммунитет к иллюзионной магии. Я вообще не сразу понял, в чём проблема, минуты через три разглядел только. Ну, там и думать было нечего. В общем, у Серебряковых нынче весело. Матушка, оказывается, и после ещё к ней приходила, убеждала уехать подальше, помереть где-нибудь в глухой деревне, чтобы Вадиму Игоревичу сердце не рвать. Целая стратегия.

— Дикость и кошмар самый настоящий.

— Невозможно спорить. А у тебя как день прошёл?

— В целом, хорошо, только меня, кажется, уволят.

— Давай мне!

— Нет, я хочу помогать!

— Надорвёшься же.

— Не надорвусь, стучите!

Я постучал. Так же, как и Танька, косо посмотрел на Даринку, держащую огромный бумажный пакет с продуктами.

Если уж говорить об особенностях нашей отдельной жизни, то сложилась она следующим образом: мы пока даже не наняли кухарку. Всё потому, что некоторую рыжую Таньку прошлой осенью ужалила совершенно особая муха. В результате этого укуса рыжая разогналась настолько, что за полгода сдала экстерном вообще все экзамены по всем предметам и к тому же защитила дипломную работу. Потом мы с нею съездили в свадебное путешествие, и я даже думал, что всё вернулось на круги своя. За исключением крохотного инцидента с русалкой Танька очень хорошо отдыхала и вообще выглядела совершенно расслабленной. Однако когда мы вернулись, выяснилось, что за последние полгода в мозгу произошли необратимые изменения.

Дома Танька начала заниматься готовкой. Нет, у неё вполне себе недурно получалось, и даже с каждым днём она становилась на кухне лучше себя предыдущей. Однако я, задумчиво глядя на вот это вот всё, понимал, что таким образом Танька пытается отвлечься от стресса, связанного с устройством на работу учительницей в гимназию. Из своего богатого личного опыта я знал, что заглушить неудовлетворённость одной работой при помощи другой работы — идея небесспорная. В итоге ты либо полностью переходишь на другую работу, либо выгораешь и уходишь с работ вовсе. И если так ставить вопрос, то, может, уже просто переквалифицироваться в домохозяйки?

— Не открывают, — заметил я.

— У меня есть ключ, — сказала Танька и захлопала по карманам пальто. — Вообще, странно это. Где же Ульян?

Служба в гимназии для Таньки была очередным вызовом обществу, доказательством того, что она в состоянии идти не проторенными дорожками, а прокладывать собственные маршруты по бездорожью.

В гимназии обучались дети смешанного состава, все, кто мог себе позволить. И, тем не менее, аристократики быстренько сбивались там в кучки, из которых было удобно с презрением смотреть на мещанское сословие. Традиционно маги в гимназиях не преподавали, и даже если испытывали нужду, то в эту сторону вовсе не смотрели. А Танька вот посмотрела, и её трудоустройство стало для Белодолска событием. Разумеется, освещённым кешиной газетой. Стараниями которой в том числе мы с Татьяной уже были в глазах общества чуть ли не голливудскими звёздами.

Танька нашла ключ и отперла дверь. Я пропустил вперёд Даринку, мы вошли следом.

Было темно. Установить в доме световые алмазы я не успел, а Фёдор Игнатьевич не озадачился, будучи по натуре консерватором и ретроградом. Пришлось зажигать свечи — на улице уже темнело.

— И где папа так долго? Дарина, этот пакет в кухню.

— Я знаю!

— Молодец. Давай, раздевайся, мой руки и будешь мне помогать. Мясо отбивать умеешь?

— Я всё умею! Мы с мамой вместе готовим.

— Беги!

Танька принялась расстёгивать пальто с выражением лица растерянным до беззащитности.

— В академии задержался, — сказал я, протягивая руку за пальто. — Как-никак, ректор, не хухры-мухры. Оно же и к лучшему: ужин приготовить успеете.

Рыжая кивнула, отдала мне пальто.

На кухне Даринка бодро колотила по мясу молоточком, а мы с Танькой вышли в столовую, чтобы не мешать ей работать своими разговорами.

— Бедная девочка! — посетовала Танька.

— По-моему, она весьма довольна жизнью.

— Это потому, что она притворяется. Она ведь из простой семьи, и притом — маг.

— Ходящая меж двух миров?

— Ну вот, ты понял… Дети аристократов её не принимают, нос воротят. А мещанские зовут магушей и тоже отталкивают. У неё нет друзей.

— У тебя их тоже не было.

— Не по такой причине. Я никогда не думала, будто со мной что-то не так. И потом, у меня всё же была, есть и будет Натали…