С академией на Побережной вообще дела обстояли интересно. Она появилась где-то в середине двадцатого века, и её основной задачей было — посрамить академию на Пятницкой. Предыстория же была банальна, хотя и не лишена некоторой забавности.

Один московский отрок из очень сильного и очень крутого магического рода оказался настолько беспросветно гениальным, что не смог поступить ни в одну из московских академий. И силой дара не вышел, и на вступительных экзаменах ни бе ни ме. Родители попытались было решить проблему деньгами, но все должностные лица с грустью качали головами. Они давали понять, что с глубоким пониманием и любовью относятся к деньгам, однако тут случай ну просто вопиющий. «Вы поймите, — должно быть, втолковывали родителям, — вам же самим будет неуютно, когда вашего сына одногруппники дебилом дразнить станут. Ну, вызовет он кого-нибудь на дуэль. И что? Магией драться не сумеет, а возьмёт пистолет — ещё и сам себя пристрелит ненароком. Оно вам надо?»

Тут выяснилось, что у папы есть очень хороший друг, который за какие-то грехи был выслан из Москвы к чёрту на кулички, а именно в Белодолск, где и осел бедовать ректором государственной академии. Справедливо рассудив, что в Сибири денег меньше, чем в Москве, папа взял сына в охапку и сел на поезд.

Старый друг отнёсся к деньгам с огромным уважением и даже не стал утруждать отрока вступительными испытаниями. Просто зачислил его на первый курс и махнул рукой, полагая, что отрок уж как-нибудь затеряется в общем потоке.

Однако вышло иначе. Уже буквально к первой сессии отрок пришёл с таким количеством отсутствующих знаний, что учителя были шокированы. Они в растерянности смотрели на деньги, на отрока, на деньги, снова на отрока. И просто не знали, как ему объяснить, что деньги надо передавать тайно, а не вываливать на стол экзаменатора при полной аудитории экзаменуемых.

Первую сессию отрок завалил. После второй встал вопрос о его отчислении. Разгневанный папаша заявился пред светлы очи старого знакомого и поинтересовался, что тот себе думает. «Паша, — сказал старый знакомый, — ну это же клинический случай, чего ты от меня хочешь? Давай ему просто диплом нарисуем. Вдвоём, карандашами. Он его у себя в комнате на стеночку повесит и гордиться будет, даже не заподозрит, будто что-то не так».

«Ах так! — совсем разъярился папаша. — Ну и ладно! Я построю свою собственную академию! Где к моему сыну будут относиться с подобающим уважением!» — и ушёл, хлопнув дверью.

Ярость отца была обусловлена, в частности, тем, что на авантюру с белодолским образованием он поставил всё. Семья переехала в Белодолск, купили здесь городскую усадьбу, загородный дом, завели попугая, с которым отрок предавался длительным философским беседам, выясняя, кто из них дурак, и каждый раз оставляя этот вопрос чуточку приоткрытым. В общем, вернуться в Москву означало признать полнейшее жизненное поражение. Так папаша и сказал, придя домой: отступать, мол, нам некуда, позади Москва. Отрок, услышав это, смертельно перепугался и целую неделю ходил оглядываясь. Даже во сне ему мерещилась большая и страшная Москва, преследующая его по пятам.

Ну а папаша был не робкого десятка и за слова привык отвечать. Он действительно построил академию. Разумеется, не сам — нанял архитектора, рабочих. Строительство заняло два года. Отрок к тому времени уже утратил даже намёк на право так называться и сделался просто молодым человеком. Пользуясь этим обстоятельством, он открыл для себя волшебный и чарующий мир кабаков и доступных женщин. И сия пучина поглотила его.

Когда папа всё достроил и хватился сына, оказалось, что его уже буквально надо собирать по кускам, лечить от сифилиса и гонореи пополам с алкогольной зависимостью. В общем, к началу очередного учебного года папаша с грустью констатировал, что буквально весь магический мир Белодолска ржёт над его сыном не скрываясь.

Он пересчитал пули, сопоставил с количеством аристократов, прикинул, сколько времени потребуется, чтобы их всех перестрелять на дуэлях и за каждого отсидеть — и нашёл предприятие нерентабельным. Ещё менее рентабельным было возобновлять обучение сынульки.

Папа рассудил по-соломоновски. Сына он отправил в купленную для него специально деревню. Мол, крутись как хочешь, я — всё. Там сын и крутился, как умел, однажды окочурившись от синьки. В какой-нибудь книжке в его тело вселился бы попаданец, занялся здоровьем, поднял хозяйство и вернул бы себе любовь и расположение отца. Но — увы. Никого подходящего мимо в тот момент не пролетало, и сынулька отдал богу то, что у него успело вырасти на месте души.

Что до папаши, то он набрал учителей и запустил академию, мечтая посрамить своего старого товарища. Учителей ему пришлось набирать из магов, тут никуда не деться. Но вот ректором он принципиально поставил человека обыкновенного. Преследовал при этом две цели: во-первых, сделать магам обидно: заставить работать под началом человека неблагородного происхождения (а нечего было над сыном потешаться!). А во-вторых, мещанин, с его точки зрения, более внимательно будет относиться к деньгам и не станет ценить выше денег какие-то там мифические способности учеников.

Собственно, так у этой самой академии и повелось. В неё отдавали детей те семьи, которые смотрели на своих чад без розовых очков и понимали: в честной гонке эти виртуозы могут только врезаться в забор. Значит, надо как можно убедительнее квалифицировать их в элиту, минуя общий забег.

Обучение в академии на Побережной стоило дорого, что уже само собой подразумевало более высокий уровень, нежели у конкурентов. Это давало повод тамошним ученикам задирать носы и растопыривать пальцы. Мнения ходили разные. Учителей на Побережной имели возможность нанимать самых лучших, жалованье предлагали высочайшее, так что ситуация и впрямь выглядела неоднозначной.

Папаша преставился аж в девяностых годах. Где-то тогда же ректором поставили Феликса Архиповича, человека мещанского происхождения. Однако в две тысячи двадцать пятом году академия так оскандалилась, что совет попечителей (ну или что там) решил: настала пора перемен. И для начала сделали откат к классике. В ректоры произвели мага. А именно — декана факультета боевой энергетической магии, господина Вовка, Геннадия Руслановича. Который и подошёл ко мне во время фуршета в здании городской администрации. Вадим Игоревич взял на себя труд нас друг другу представить.

— Я бы не стал отвлекать вас, не имея толком никакого повода, — сказал господин Вовк, обменявшись приветствиями. — Но, учитывая предысторию, ваш опыт общения с моим предшественником, посчитал немаловажным заверить, что вся эта история кажется мне абсолютной дикостью. Я не опущусь до поношения бывшего начальства и не стану говорить, как страдал при Феликсе Архиповиче и как осуждал его. Это, право слово, всегда звучит отвратительно и скорее унижает говорящего, нежели того, о ком говорят.

— Не сочтите за грубость, Геннадий Русланович, но слова тут в принципе имеют малое значение. Когда мы знакомились с Феликсом Архиповичем, он также был со мной вежлив и уверял в полнейшем своём расположении. Даже трость подарил.

Трость эта, кстати говоря, у меня не прижилась. Я попытался с ней ходить, к середине дня начало болеть почему-то плечо, да и вообще — неудобно. Так она и стояла в кабинете в углу, подобная одинокой лыже на балконе, в ожидании своего крайне сомнительного часа в смутно просматривающемся будущем.

— Всецело понимаю, — не обиделся Вовк. — Однако пока у меня не было возможности заслужить вашего уважения. Предоставится она или нет — всё в руках случая. Позволю, тем не менее, себе дерзость предложить сотрудничество. Вы — единственный в городе специалист по ММЧ…

— Да, но прямо сейчас я готовлю целый выводок.

— Я, разумеется, осведомлён. Елизавета Касторовна сегодня выразилась весьма определённо, сказав, что с развитием этой дисциплины связаны все мысли о будущем Российской Империи. Отсюда можно сделать вывод, что чем больше магов станут изучать эту дисциплину — тем лучше для нашего с вами Отечества. Я предлагаю вам прочитать обзорный курс лекций по ММЧ в моей академии. Разумеется, всё это необходимо согласовать с Фёдором Игнатьевичем Соровским. Я не хочу никаких конфликтов и недопониманий. У меня в мыслях нет вас переманивать. За моими словами нет ничего иного. Мне вверили академию, и я мечтаю о самом лучшем для учителей и учеников.