— Что ж, давайте приступим, — сказала Кунгурцева. — Только я бы удалила из гостиной девочку. Широко известно, сколь развращённым человеком был господин Прощелыгин, и я не думаю, что после уменьшения он сделался приятнее в общении.

— Насколько я помню, он только про тьму, смерть и тлен с безысходностью говорить изволил. Не думаю, что это повредит Дарине.

Дарина совершенно явно никуда уходить не хотела.

— Всё равно, — гнула своё Кунгурцева. — Общение с подобной личностью ничего хорошего ребёнку не принесёт.

— Я хочу ничего хорошего, — на всякий случай сказала Даринка.

На Кунгурцеву это впечатления не произвело, однако решали всё же мы с Танькой. На нас девочка и смотрела блестящими глазами, готовыми пролиться дождём слёз.

— Пусть останется, — решил я. — Политика ограждения детей от тёмной стороны жизни ни к чему хорошему не приведёт. В малых дозах, да под присмотром старших — лишь на пользу.

— Ах, что за чушь! Господин Прощелыгин — вовсе не малая доза.

— Давайте уже приступим! — не выдержал Серебряков. — Татьяна Фёдоровна, прошу вас.

Танька подошла к аквариуму, сняла с него стекло. Мигнул, делясь энергией, браслет-накопитель у неё на запястье. А в следующую секунду в гостиной раздался до слёз знакомый голос Акакия Прощелыгина, совершенно нормальной громкости. Казалось, будто он сидит тут же, вместе с нами.

— Это фамильяр четвёртого ранга, я клянусь, господа, а Соровский его скрывает! Он весь мир за нос водит, а сам — гнусный лжец и обманщик, чего ещё ждать от мира, отравленного тьмой, здесь все герои таковы! Тьфу! Мерзо́тность и мерзопакостность!

Танька быстрым взмахом руки отключила трансляцию, побледнела и посмотрела на Леонида.

— А… — сказал тот. — Вот оно что. Дилемма Эдуардовна?

— Для друзей она просто Диль, — вздохнул я.

— В общем-то, я что-то подобное подозревал уже давно. Загадочная девушка, которая то есть, то нет… А почему это такая тайна?

— Я не знаю, — сказал Серебряков. — Меня поставили перед фактом, и я этот факт принял. Если же вы кому разболтаете — будете иметь дело со мной.

— Я тоже не знаю, — пожала плечами Кунгурцева. — В самом начале всё выглядело так, будто Александр Николаевич не хочет привлекать внимания к своей персоне, однако теперь, когда о нём говорит по меньшей мере вся Российская империя, если не весь мир…

Мы с Танькой переглянулись, как Адам и Ева, внезапно осознавшие себя голыми. Шок был такой же. Анна Савельевна права кругом. Обстоятельства переменились пятьсот раз, а мы и внимания не обратили, продолжая держаться за старые ограничения. Сейчас-то действительно: фамильяром больше, фамильяром меньше…

— Диль, можешь к нам присоединиться.

Диль появилась за аквариумом и строгим взглядом через очки оглядела всех присутствующих.

— Ты больше не тайна, — торжественно снял я вето. — Предлагаю вернуться к допросу. Татьяна, прошу.

Татьяна просьбе вняла и вернула Прощелыгину право голоса.

— … зираю всем сердцем! — Он, оказывается, вопил всё это время, даже не заметив, что его никто не слышит. — Мне плевать на вас, вы — никто рядом со мной! Я достиг всего сам, умом и талантами, тогда как вы…

— А чего вы достигли? — спросил я, заинтересовавшись постановкой вопроса.

Акакий осекся.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, вам лет сколько? Двадцать два, двадцать три? Вы сидите у меня в аквариуме. Перед этим несколько месяцев жили у своей сестры в трусах…

— В платье, — поправила Диль.

— Пусть в платье, не возражаю. До того бежали из лечебницы для душевнобольных. Перед этим опять же в платье устроили истерику в кабаке и в отделении полиции. До того за деньги нарушили закон и создали кучу проблем множеству людей, которые, между прочим, были к вам добры, даже полагали вас чем-то вроде друга. Что из перечисленного является вашим достижением? Чем из этого вы гордитесь? О чём не постыдитесь рассказать своим детям, если когда-нибудь дело дойдёт и до таких ужасов?

Растерянность слышал я в гробовом молчании, исходящем из аквариума. Вскоре она сменилась замогильным холодом. В этой же тональности Акакий и заговорил:

— Что ж, если вам так угодно, то вы правы. Я ничтожество, червь пред вами, слизняк, которого вы побрезгуете и раздавить. Глумитесь же! Плюйте в меня!

— Не стану, ибо вы утонете, и мне станет смешно и грустно. Мне такие смешения противоречивых эмоций претят. Давайте я вас лучше на волю выпущу.

— На какую волю? — насторожился Прощелыгин.

— Ну, на улицу. Свобода и всё такое…

— Вы с ума сошли? Я же там погибну! Зима скоро к тому же!

— Ну так прекращайте свою театральную истерику и извольте последовательно, без эмоций отвечать на вопросы. Вопрос первый. Почему вы маленький, Акакий? Что вас уменьшило?

— Рок, неотвратимый, как…

— Акакий! Без средств художественной выразительности. Представьте, что пишете заявление на поступление в академию.

— Не видали вы его заявления, — усмехнулся Леонид. — Целый семестр списки по рукам ходили, а отдельные фразы из него даже в народ ушли.

— Что за человек… Акакий, отвечайте уже как-нибудь, чёрт с ним, мы потерпим.

— Я сам себя уменьшил, сам! Чтобы выскользнуть из проклятой тюрьмы, в которую меня упрятали. Это зелье — предмет моей особой гордости. Но — увы, увы мне! Месяц я добирался до своей презренной сестры…

— А Старцевы?

— Что «Старцевы»?

— Как с вами связаны Старцевы?

— Будьте вы прокляты, Александр Николаевич!

— Буду, если вам угодно. На вопрос отвечайте.

— Положите ему денег, — осенило Леонида.

— Не глупо ли?..

— Не важно, кладите.

Я достал бумажник, сунул в аквариум купюру, и маленький Акакий на неё немедленно наступил.

— Я готов сдать Старцевых, господин Соровский.

Мы — мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути. Когда начали рваться бомбы, Белодолск содрогнулся.

Во-первых, в воскресенье утром в редакцию «Последних известий» ворвался бледный и перепуганный младший клерк и хлопнул на стол секретарю главреда свежий выпуск кешиной газеты «Лезвие слова».

Секретарь пробежал взглядом передовицу, схватился за сердце и с этой самой газетой без стука ворвался в кабинет к главному редактору. Оттуда вскоре послышался вой раненой Годзиллы.

Да-да, нет ничего обиднее, чем когда тебе твоим же оружием бьют по тому же месту. Помню я, как мне товарищ мой в девятом классе жаловался — пошёл на разборку район на район с нунчаками… Ну и ни нунчаков, ни двух зубов передних как результат.

Всех работников спешно созвали стряпать из дерьма и палок новый выпуск. Получилось плохо, но даже того, что получилось, реализовать не вышло, потому что когда запустили машины, они почему-то вместо ожидаемого материала стали печатать непотребные картинки с мужчинами и женщинами. Типографские рабочие долго озадаченно смотрели на весьма реалистично изображённые позы и даже что-то пытались намотать себе на ус. Когда женщины внезапно закончились, и остались только мужчины, в редакцию пришла полиция с обыском. Господину Жидкому поступил анонимный донос, что здесь тайно печатают порнографию, которая в нашем культурном обществе, вообще-то, запрещена.

Танька опять принялась попрекать меня, что ответка сильно жёстче, чем изначальный удар. На что я ей возразил, что ответка по определению должна быть жёстче, иначе какой в ней смысл. Надо самому повышать ставки, так, чтобы соперник убоялся дальше с тобой связываться.

В беседе с анонимным источником господин Жидкий заявил, что ничего, кроме штрафа, ребятам по факту не грозит. Ну, и ближайшие полгода все их материалы будут внимательно читаться. Так что совесть моя и в самом деле была совершенно спокойна. Пусть «Известия» учатся честной конкуренции, а не вот это вот всё.

— Я, наверное, очень рада, что мы с тобой не сделались врагами…

— А чего нам враждовать-то было? Из-за того, что я тебе краденую книжку не отдавал?