Леонид стукнулся головой об пол дважды, будто отрицая, что он мучается. Может, его чувство эволюционировало до мазохизма, кто знает.

— Значит, нужно действовать другими методами? Не иллюзионными? — наседала Диана Алексеевна.

— Полагаю, но вот какими?.. Насколько я успела прочувствовать природу этой твари, ей нужно подчинить себе весь мир, раньше она не успокоится. И любое неподчинение воспринимает, как вызов. Методы её — иллюзионные, на сознание она воздействует именно так…

— Именно так, — подтвердила Диль, балансируя с мячом на лбу, как дрессированный морской котик. — Никаких попыток ментального воздействия на хозяина я не ощущала.

Когда она забирала Леонида, тульпа попыталась ей помешать, однако в результате лишь обнаружила полнейшую несовместимость двух систем. Её руки прошли сквозь Диль. А когда оскорблённая Диль заехала ей локтем в нос — локоть также не встретил сопротивления. Посмотрев друг на друга, дамы смогли только пожать плечами и разойтись.

— Если следовать логике, то наше самое страшное оружие — вот.

Я проследил за указующей дланью Анны Савельевны и убедился, что указывает она на меня.

— Человек с иммунитетом к иллюзионной магии, которой это существо, вне всякого сомнения, обладает. Но его ахиллесова пята, к сожалению…

Хлопнула входная дверь, и в гостиную ворвалась запыхавшаяся, раскрасневшаяся и замёрзшая госпожа Акопова. Безошибочным взглядом она отыскала биющегося об пол Леонида и закричала:

— Вы! Я-то полагала, что вы меня любите, а вы! Поистине, все мужчины одинаковы, и ни на одного нельзя положиться! Позволить довести себя до состояния какого-то Стёпы Аляльева…

— Стоп! — хлопнул я в ладоши. — Господа! Дамы! Кажется, меня второй раз за день осенило. Даже не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, есть какие-то лимиты, либо же я становлюсь гением.

Был уже вечер, когда мы с Серебряковым постучались в двери особняка Аляльевых. Открыл лакей. На просьбу позвать господина Аляльева он почему-то позвал госпожу, которой я лично вовсе представлен не был, но Серебряков сориентировался и исправил этот недочёт.

— Ах, Александр Николаевич! — защебетала полноватая женщина в домашнем платье, с руками и лицом, блестящими от какого-то крема. — Рада, наконец, с вами познакомиться. Мой муж постоянно о вас что-то такое рассказывает… Я не очень-то разбираюсь во всех этих глупостях, но говорит он только хорошее, у вас ведь какие-то дела с ним?

Я выразительно посмотрел на люстру, в которой светились матовые плафоны, скрывающие произведённые мной алмазы, и ответил уклончиво:

— Да какие там дела… Так, в клубе шары катаем временами.

— Вот в клубе он сейчас как раз и есть, может, скоро вернётся. Давайте вы его подождёте, он приходит не позже десяти.

— Лидия Яковлевна, вы нас простите, тут непонимание вышло, нам бы Степана Кирилловича, в данном конкретном случае под господином Аляльевым мы понимали именно его.

Доброжелательное выражение мигом покинуло сверкающее лицо Лидии Яковлевны.

— Стёпа? Зачем вам потребовался Стёпочка? Если вы хотите, чтобы он вернулся в эту вашу академию, Александр Николаевич, то даже…

— Матушка, господа хотят меня видеть, отчего же вы препятствуете?

По лестнице со второго этажа спустился Стёпа Аляльев. В домашних брюках, домашних тапках, домашнем жилете и домашней клетчатой рубашкой под ним.

— Я твоя мать, и я…

— Матушка, мне скоро уже исполнится двадцать один год, я не нуждаюсь в столь сильной опеке. Здравствуйте, господа, позвольте пожать ваши руки. Проходите в гостиную, садитесь. Не желаете чего-нибудь?.. Андрей, чашку зелёного чаю и чашку кофе для наших гостей и стакан воды для меня. Итак, чем я могу быть вам полезен?

Стёпа занял самое важное кресло. Мать, как грозный часовой, встала по левую руку от него. Мы с Серебряковым устроились в креслах попроще и переглянулись. Серебряков растерянно шевельнул усами, но всё же решился начать:

— Господин Аляльев! Нам требуется ваша помощь.

— Помощь ребёнка!

— Матушка, прошу вас. Какого рода помощь?

— В академии.

— Он не подойдёт к этому ужасному месту на пушечный выстрел, господа!

— А чем я могу помочь в академии?

Тут Серебряков уже совершенно беспомощно посмотрел на меня. И я, откашлявшись, сказал так:

— Видите ли, господин Аляльев. После некоторой истории вы упоминали, что остаётесь моим должником. И впоследствии отказались считать, будто уплатили свой долг.

— Я прекрасно помню о своих долгах и к вашим услугам в любое время, но что именно от меня требуется?

— Должен сказать, что в результате той истории вы несколько пострадали психологически, если можно так сказать, но успешно реабилитировались к настоящему времени. Мы склонны предполагать, что запас прочности, выработавшийся у вас в результате, поможет вам справиться с одной деликатной ситуацией…

— Матушка, оставьте нас, — перебил Стёпа.

— Что? И не надейся, что…

Стёпа поднялся, возвысился над матерью на полголовы и холодным взглядом окатил её сверху донизу.

— Оставьте нас. Здесь мужской разговор.

Что-то сломалось в Лидии Яковлевне. Она поникла и ушла, закрыв за собой двери. Серебряков звучно глотнул кофе и тут же извинился.

— Я любил дерево, — сказал Стёпа, глядя в закрывшуюся дверь. — Во всех смыслах.

— Эм… Да, — осторожно признал я факты.

— Это в прошлом.

— Я понимаю.

— Я поклялся себе, что подобного безумия больше не случится со мной.

— Разумно…

— Мне мерзко вспоминать, каким слизняком я был, рухнув под собственными достойными презрения чувствами. Больше я такой слабости себе не позволю.

— Именно поэтому мы и обратились к вам, господи Аляльев. Потому что уверены: вы справитесь.

Стёпа взял со стола стакан с водой, залпом осушил его и твёрдой рукой со стуком поставил обратно.

— Что я должен сделать?

— Господи всеблагой, что же это происходит⁈ — ахнул Серебряков, когда мы вышли на пространство перед академией.

«Мы» — это я, Серебряков и гвоздь сегодняшней программы — Стёпа Аляльев. Именно он был главным героем, именно на него смотрели софиты. Как Давид, вышедший против Саломеи даже без пращи, с пустыми руками.

В отличие от него, Серебряков был вооружён биноклем, а что до меня, то я вооружился уж вовсе самым серьёзным образом — мне Танька завязала глаза чёрной шёлковой лентой.

— Не понимаю, зачем там вообще нужен ты? — ворчала она, поправляя повязку.

— Ну, Тань, ну, как ты не понимаешь…

— Не понимаю никак совершенно!

— Вадим Игоревич, ну хоть вы объясните ей, меня она отказывается слушать.

— Видите ли, Татьяна Фёдоровна, каждый мужчина, если он только сохраняет за собой право так называться, чувствует себя обязанным…

— Идти туда, где есть голая женщина?

— Вы утрируете и утрируете оскорбительнейшим образом, подозревая моего друга в склонности к супружеской измене!

— Ах, простите великодушно!

— Я попытаюсь вас простить, но, должен сказать, что не скоро, совсем не скоро в моём сердце заживёт та рана, которую вы нанесли своими словами. Будь на вашем месте мужчина, я бы сию секунду потребовал удовлетворения, а так мне остаётся лишь боль, которую я стану терпеть безмолвно, и лишь в моём взгляде, навсегда похолодевшем в вашем отношении, вы будете иногда читать, сколь глубоко я разочарован…

— Ну полно, Вадим Игоревич, она не хотела нас обидеть.

— Я понимаю это умом, Александр Николаевич, но сердце стонет от боли.

— Я чувствую вашу боль. Она столь сильна, что отзывается во мне. Тань, ну как ты могла?

— Я… Да я…

— Татьяна Фёдоровна, не спорьте с мужчинами, они все безумцы. Лишь завидев хоть какое-то подобие опасности, они считают себя обязанными бросаться туда очертя голову.

— Вы правы, Диана Алексеевна, я уже лучше буду просто молчать.