— Вы просто не понимаете, Александр Николаевич, как много делаете для людей. И все мы боимся только одного. Ну как вам надоест? Ну как вы уйдёте однажды? И что тогда? Вылетим мы, посыпемся, как осенние листья…

— Жизнь, госпожа Янина Лобзиковна, устроена так, что что-то в ней человеку подвластно, что-то нет. То, что подвластно, нужно устраивать хорошо, а с тем, что неподвластно, остаётся лишь смириться. И совсем уж никуда не годится — горевать из-за того, что только когда-нибудь может быть. Мы, например, все смертны, кроме государя нашего императора, да продлятся вечность дни его на троне. Что же теперь из-за этого — кручиниться всю жизнь? Вот, берите чашку, пейте, только осторожно, горячий.

— Спасибо. Я не знаю, как вас благодарить.

— Вовсе никак не надо. Просто когда у вас появится возможность сделать добро хорошему человеку — вы эту возможность не упустите.

Посиделки наши закончились довольно быстро. Стукнув в дверь, в кабинет заглянула злая Кунгурцева и, увидев мою гостью, сказала:

— Ну, так и думала. Госпожа Кузнецова, извольте, пожалуйста, приступить к исполнению служебных обязанностей! Александр Николаевич, а вы, пожалуйста, прекращайте лапсердачить сотрудников!

— Я бы ввязался с вами в ожесточённую дискуссию, госпожа Кунгурцева, однако вы подарили мне новое, доселе не испробованное значение столь любимого мною слова, и за это я великодушно дарю вам не только победу в несостоявшейся баталии, но и самое Янину Лобзиковну Кузнецову.

— Ах, спасибо за ваше великодушие! Идёмте, госпожа Кузнецова.

— Сильно только сразу не наседайте, позвольте человеку освоиться на новом месте.

— Не беспокойтесь, Александр Николаевич, мы уж как-нибудь разберёмся, заверяю вас.

Оставшись в одиночестве, я сварганил себе чашку магического кофе, взял лист бумаги и написал на нём приблизительный список дел. Потом расставил дела в порядке приоритетов. Вышло странно. Летающий гроб — номер один, однозначно. Танькина конфронтация с родительским комитетом — тоже. Ну вот, «Посидеть в шезлонге, представляя крики чаек» — это можно на второе место спустить, ладно, завтра посижу. И всё равно выходит так, что надо два дела одновременно делать. Ох, ещё и преподавание ведь.

— Так вот, крутишься-крутишься всю жизнь, — пожаловался я пустому кабинету. — Все вокруг взрослеют, становятся деловыми. На работы устраиваются, женятся… Мне нужен новый компаньон для приключений.

— Почему вы решили, будто бы я целыми днями бездельничаю и только мечтаю, чтобы стать вашим компаньоном для приключений, Александр Николаевич?

— Что вы, Фадей Фадеевич, у меня и мыслей таких не было. Я просто понадеялся, что вы мне поможете в одном деле, которым вы и сами, кстати говоря, интересовались.

— Это каким же делом я интересовался? — вздохнул господин Жидкий, нехотя мне уступая.

— Ну вот, смотрите. Это список людей, которые в девяностые ремонтировали кабинет декана стихийной магии, тогда ещё не декана. При их участии — или уж, по крайней мере, не без их ведома — там был замурован гроб, ныне терроризирующий академию. Вы — представитель власти, наверняка сможете поспособствовать. Есть же какие-то архивы, переписи, я не знаю…

Со скептической мордой лица господин Жидкий взял листок со списком и пробежал взглядом по строчкам. Уже приоткрыл было рот, чтобы послать меня в сад, но осёкся и вчитался внимательнее.

— Мне нравится ваш взгляд, — подбодрил я его. — Теперь выдайте какой-нибудь крючочек, пусть даже самый захудалый, чтобы понятно сделалось, за что цепляться дальше.

— Вы сами-то читали список?

— Проглядел.

— Вот здесь не споткнулись?

— Где? «Дмитриев Пётр Денисович, плотник»?

— Именно.

— Помилосердствуйте… Вы что, хотите сказать…

— Вам история Порфирия Петровича в общих чертах известна?

— Беспризорником был, пока не подружился с Серебряковым вроде…

— Ну вот имя человека, трудами которого он беспризорником и сделался. Вряд ли у господина Дмитриева сохранились тёплые чувства к отцу, но если уж откуда и начинать его искать — так это отсюда. А теперь потрудитесь освободить кабинет, я тут всё-таки работать пытаюсь.

За минувшие полсуток произошло не так много событий, однако события эти были значимыми. Во-первых, после Фадея Фадеевича я поехал в редакцию новой газеты, не без моего участия учреждённой. Логика сюжета жизни как будто требовала ехать сразу обратно в академию и трясти Порфирия Петровича, однако я, когда-то было возможно, старался придерживаться собственной линии. А то жизнь возомнит о себе невесть что, сядет на шею и будет на мне ездить, покрикивая, будто капризная барыня.

Редакция порадовала скромностью. Видно было, что госпожа Серебрякова давала деньги осмысленно и за расходами следила со всей тщательностью. Помещение требовало ремонта, но не очень настойчиво, так — скорее уж тонко намекало, стоя в сторонке с транспарантом, как застенчивый студент на митинге. В офисах кипела работа, столы ломились от бумаг, все бегали и орали, не обращая на меня внимания. Из подвала доносился гул и лязг ротационных машин, или что там…

Я попытался было спросить дорогу к Кеше у одного взмыленного мужика, который пробегал мимо, держа в руках машинописный листок, но мужик, дико глянув на меня, крикнул:

— Восемнадцать! — и умчался прочь.

Не сумев вычленить из услышанного интересующую меня информацию, я решил дальше пользоваться своим умом. Подошёл к единственной двери, в которую и из которой никто не бежал. Табличка на двери отсутствовала, зато по центру на уровне глаз выразительно торчал гвоздь. Я на всякий случай постучал и услышал:

— Что⁈

Толкнул дверь, заглянул внутрь и в насквозь прокуренном кабинете увидел Кешу. Растрёпанный и красноглазый, он сидел за столом с карандашом в руках и вносил некие корректировки в лежащие перед ним листы. Увидев меня, Кеша обрадовался, вскочил. При этом толкнул стол. Чашка, стоя́щая на нём, подпрыгнула, и светло-коричневая жидкость выплеснулась на кешину работу.

— Глядь! — заорал Кеша, протягивая руки к воцарившемуся на столе непотребству. — Глядь, я глазам не верю! Вот, давно!

— Насколько давно? — Я вошёл в кабинет полноценно и прикрыл за собой дверь.

— Всю жизнь! — рыкнул Кеша. — Не обращайте внимания, это я пытаюсь отучиться грубо ругаться.

— Слушайте, а у вас тут всегда такая изящная атмосфера аврала, или сегодня день особенный?

— Особенный! Выпуск не успеваем. Шпион завёлся. Завтрашний уж готов был, а сегодняшние «Известия» видели? Буква в букву — наш материал! Ну, ничего, ну, они у нас ещё спляшут, мы просто так не утрёмся. Глядь! — мигом переключился Кеша с угрожающего на отчаявшийся тон. — Глядь, что творится, а, ну теперь уже точно не успеем!

— Спокойно, Иннокентий. Эмэмче спешит на помощь.

— Кто спешит?

— Я спешу. Позвольте-ка…

Я простёр руку над бумагой, сосредоточился. На моём уровне развития такая задача как отделить кофе с молоком от бумаги — это тьфу. В воздухе собралась означенная жидкость в форме чашки, оставив сухие листы.

Кеша крякнул, не в силах найти подобающих случаю слов. Я осторожно опустил напиток в чашку. Конечно, буквы чуть поплыли. Я мог бы и это скорректировать, будь на то необходимость, время и желание, но необходимости не возникло. Кеша был на седьмом небе от счастья.

— Теперь успеем, — заявил он. — Это я прямо сейчас наборщику… Вы уж простите, я — секундочку.

Схватив листы, он обогнул меня, выскочил в коридор и заорал:

— Борис! Борька, сюда ко мне, быстро!

— Да, Иннокентий Евгенич!

— Вот это в набор, передовица, бегом, бегом, бегом!

— Есть, Иннокентий Евгенич!

— Фух… Ну, здравствуйте, Александр Николаевич.

— И вам не хворать, Кеша.

— Может быть, кофейку?

— Благодарю, не употребляю во второй половине дня. Имею сильную склонность к ночным размышлениям, кои, подкреплённые кофием, могут обеспечить вовсе бессонную ночь, в результате чего днём я буду злым и неудовлетворённым, что самым пагубным образом сказывается на моей работе.