— Колобка почитать тебе? — спросила она с такой же разбитой улыбкой на лице.

— Агусь!

И принялась читать. Последнее, что я запомнил, как колобок наткнулся на медведя. А затем ухнул в глубокий и крайне тяжёлый сон.

Я открыл глаза, и первым же делом бросил взгляд на своё предплечье.

Его всё ещё украшал скрытый клинок. Но сейчас лезвие было выдвинуто. Во сне всё-таки дёрнул пальцем, и остриё клинка, к счастью, порвав рукав рубашки, пробило лишь спинку дивана. Не заколол себя, уже хорошо.

Проверил плавность мыслей. Координацию движений. Схватил книжку, которую мать оставила недочитанной, и протяжно выдохнул. Слова соединялись в предложения.

Я вернулся. И практически без последствий. Мать не заметила оружия на моей руке. Иначе поднялась бы настоящая паника.

Да-а-а…

Знатно напугал женщину вчера. А ведь и представить не мог, что подобное вообще может случиться. Фокус часто падал до нижних отметок. Но вот до нуля — только вчера. Зато мать теперь будет постоянно бояться новых приступов тупости.

Ладно, всё могло закончиться хуже. Я вполне мог своим же оружием повредить себе что-нибудь. Стоило лишь перестать контролировать палец с кольцом.

Дёрнул пальцем, сработал механизм фиксатора, — и нож автоматически задвинулся назад в корпус, оставив в диване глубокую дыру.

Зашью на досуге.

Поднялся и на ватных ногах устремился в ванную. Пока испражнялся, проверил шкалу фокуса. Та находилась на отметке 2%, что в принципе соответствовало моему состоянию и говорило о том, что оружие перестало высасывать энергию, а связь уже создана.

Сходил в душ, собрал постель и пошагал на кухню, принялся за готовку завтрака. Сил хоть и нет совсем, но желание извиниться перед матерью перебарывает нужду в отдыхе.

Я разбил яйца, перемешал их в таре и нагрел сковороду.

Ещё и слюнявчик этот… прекрасно помню, как мать хвалила меня за то, что ем аккуратно. А вчера завязывала тряпку на моей шее с таким видом, будто ухаживала за смертельно больным сынишкой. Даже вспоминать ту ситуацию неприятно.

Вылил содержимое тары в сковороду и нарезал помидор на ломтики. А потом принялся закидывать их сверху, на омлет. Посолил, поперчил и включил чайник. Руки слушались, мутность рассудка сходила на «нет».

Дверь спальни скрипуче открылась, и ко мне осторожно вышла мама. Заметив меня, она осеклась. Встала как вкопанная, смерила взглядом и принялась выжидающе на меня смотреть. Видимо, ждёт, пока сморожу очередную глупость.

— Доброе утро, мама! — слабо улыбнулся я ей. — Не беспокойся, сегодня мне уже лучше.

Услышав ровную связную речь, женщина не подала виду. Но микродвижение уголков губ сказало больше, чем любой вскрик радости или слёзы. Для меня её еле заметная улыбка была равносильна прыжку и хлопкам.

— Доброе утро, мой сладкий, — подошла ближе мать и осторожно поцеловала меня в лоб. — Температуры нет?

— Нет, мам, — мотнул я головой.

— М-м-м… как вкусно пахнет, — она переключилась на моё блюдо. — Как же я перепугалась за тебя, Русланчик!

— Мам, — я многозначительно посмотрел на неё. — Я ведь просил.

— Прости-прости, — искренне засмеялась она. — Руслан!

Я довольно кивнул и потянулся за тарелками. Улучшенный слух работал с трудом, но тем не менее, звук участившегося сердцебиения матери передавался мне отчётливо. И он не был похож на тот, что был вчера.

Со временем лучше начинаю различать по звукам ударов сердца страх, радость и волнение. Ритм ударов во всех случаях ускоряется, но делает это по-разному.

— Ты пока в ванную иди, а я завтрак по тарелкам разложу, — подал я голос.

— Ага! — кивнула женщина и чуть не в припрыжку побежала в ванную.

А я смотрел на неё в полуобороте и облегчённо выдыхал. Женщина никогда не покажет своих истинных эмоций ребёнку, чтобы не ранить. Сдерживается, думая, что мне не заметны её небольшие изменения в жестах и поведении. Но я вижу. И не хочу больше пугать такого светлого человека.

Да, в этот раз вроде пронесло. Но могут быть и другие. И я обязан разобраться со вспышками тупости.

Вернулась мама как раз к моменту, когда омлет был разложен по тарелкам. Присела напротив, пронаблюдала за тем, как я ем, держа вилку в одной руке, а слюнявчик в другой. Кивнула своим мыслям и, отложив тряпицу, взялась за омлет.

— Вкуснотища! — похвалила она. — Золотце ты моё! Даже ругаться не хочу!

— Ругаться? — я невинно хлопнул глазами. — За что?

Женщина положила телефон на стол и включила аудиосообщение от директрисы, в котором та описала ситуацию с Колькой-балаболом. Рассказала о том, как Эрик его избил, а я якобы помог. Мальчик сообщил об этом своей матери, а та в свою очередь отправила жалобу в учреждение с просьбой нас отчислить.

Что ж, рано или поздно новость должна была дойти до матери. Мы ведь так и не смогли переубедить Кольку не ябедничать.

— Расскажешь, что у вас там произошло? — мама посмотрела на меня строго.

— Да это Колька-балабол виноват… — повёл я рукой. — Он начал гадости про нас с другом сочинять. Эрик его выследил и избил, а я договориться хотел. Но, как видишь, не получилось.

— Не получилось, — вздохнула она. — Руслан, тебе до поступления в нормальную школу пару дней осталось. Ты уж постарайся не испортить свою характеристику. А ещё многие детки из твоего класса туда же поступят, поэтому лучше быть со всеми в хороших отношениях.

— Постараюсь, — пожал я плечами.

— Верю. А теперь беги собираться. Последние дни учишься, в конце концов. Нельзя опаздывать!

Я кивнул и, оставив пустую тарелку на столе, побежал одеваться.

Закинул тетрадки в рюкзак и, бросив мимолётный взгляд на дыру в диване, выбежал в прихожую. Мать спешно вымыла посуду и присоединилась.

Так и вышли из дома — в хорошем расположении духа.

Единственное, что чуть подпортило настроение — свинцовые тучи в небе, которые зачастую накрывали Екатеринбург, и моросящий дождь. Тот лил с самой ночи, отчего на потрескавшемся неровном асфальте образовались огромные лужи.

Мимо нас прошли мать с ребёнком, и карапуз использовал эти лужи в качестве батута. Прыгал в них и хохотал, пока женщина на него орала. Даже меня обрызнул, мелкий гадёныш.

— Ты раньше тоже любил в лужи прыгать, — улыбнулась мне мама. — За уши было не оттащить.

— Да я и сейчас… люблю.

Не могу же лишать маму возможности себя немного поругать. Я поморщился, вскинул руки и с каменным лицом прыгнул в лужу, расплёскивая грязную воду по сторонам.

Веселуха…

— Перестань, Руслан! — с деланой строгостью буркнула мама.

— Ох уж эти детки, — покачала головой женщина, ведущая за руку своего «любителя луж», и с лёгкой улыбкой посмотрела на мою маму. А та лишь смущённо пожала плечами.

Несмотря на то, что у моей матери был зонт, мы присаживались в автобус мокрые. Особенно наша обувь. Добирались, к слову, тоже дольше обычного. Из-за неприятной погоды водители двигались медленнее, чем создавали пробки.

Вскоре мы прибыли на остановку. Мать вышла со мной, проводила до самых ворот и, пожелав хорошего дня, попрощалась. Я же направился дальше.

Дошколята… Мои любимые дошколята… Да, они встретили меня без издёвок и ругательств. Однако, было то, что меня в них раздражало помимо тупых улыбок и идиотского смеха без особой причины.

И это единственное…

— Привет, Туфля! Как дела?

Туфля… я всё ещё не могу понять, почему меня так называют. Откуда вообще это пошло? В памяти нет никакой информации о «кличке». Больше того, даже сами дети не понимали, откуда растут ноги. Все вокруг называют — и они называют.

Впрочем, этот вопрос уйдёт сам по себе, когда отчислюсь из этого детского сада. Сейчас важно просто доучиться, как обещал маме. Без конфликтов, вызова родителей в школу и монстров в столовой.

Просто доучиться…

— Твою мать! — вырвалось у меня внезапно, когда на плечо упала чья-то перебинтованная рука. — А, это ты.

Это был Эрик. Сорванец закрался со спины и решил напугать. Я глянул на его перебинтованную руку, в которой он держал пачку презервативов, и поморщился.