- Я не отрицаю некоторого участия Фатимы в рождении ее ребенка. Но оправданием ей служат любовь и страсть – две силы, перед которыми беспомощен всякий смертный!

Беатрис издала нечто вроде скептического хмыкания.

- Не верите в любовный пыл Фатимы? О, придется поверить! Видели бы вы, какую речь она произнесла в защиту своего милого!.. Кстати, что вы нашли на ее счет?

Девушка раскрыла блокнот, исписанный педантичными строками.

- Нет никаких сведений о сыне Фатимы-аллен, упоминается только дочь.

Альваро нахмурился:

- Скверно. Это портит нашу версию… А может, у дочки был еще брат?

- О брате ничего не сказано.

- Ах, вот в чем дело: сына-то записали как ребенка Карменситы Эстевос, а не Фатимы Ир-Рейи! На самом деле, у Фатимы двое детей: дочь от законного мужа и сын от пирата!

- Я нашла сведения только о дочке. Хотите послушать?

- Разумеется!

- Ее зовут Уноко Ир-Рейя. Странное имя, видимо чужеземное. Фатима – наполовину солантийка, вы знали?

- На солантийский язык тоже не похоже… Что известно об этой Уноко?

Беатрис вдохнула поглубже и зачитала из конспекта:

- Девочка ужасно страдает под гнетом деспотичной и холодной матери. Попыталась перейти из эсферы Права в Искусство, но проиграла спор. Мать заставила Уноко поступить в юридическую школу, ненавистную душе девочки. Уноко стала прогуливать учебу и заниматься саморазрушением. Многократно представала перед судом за – читаю по списку. Порчу имущества школы. Мелкие кражи в магазинах: нижнего белья, обуви, украшений, спиртных напитков. Пьянство и шумное веселье в: лекционных аудиториях, судебных залах, в общественном парке, на кладбище. Распутное поведение с участием трех мужчин одновременно, двое из которых были муарами.

- О, бездна…

- Всякий раз Уноко была оправдана либо отделывалась маленьким штрафом. Ни один судья Лаэрты не хотел связываться с Фатимой-аллен. Девочку даже не отчислили из школы! Но в конечном итоге она сама бросила занятия. Утверждается, что в последний день Уноко задержалась в аудитории права, сняла юбку, обмазалась мелом и оставила на доске белый отпечаток собственной задницы. Таков был ее прощальный привет материнской эсфере. После этого записей об Уноко нет. Видимо, она больше никуда не поступила на учебу, а просто ведет жалкую жизнь пьяницы и распутницы.

Беатрис закрыла блокнот и добавила от себя:

- Естественная судьба ребенка холодной и нелюбящей матери. Девочка была готова на все, лишь бы обратить на себя внимание.

Альваро вздохнул:

- Ужасная история… Лишь одно хорошо: нам не придется преследовать это бедное создание. Очевидно, что мститель – не Уноко, а сын да Виры.

- Как же мы его найдем?

Лицо писателя подернулось тенью:

- Боюсь, что никак. Его имени мы не нашли ни со стороны Фатимы, ни со стороны да Виры. Есть еще лже-мать – Карменсита. Но ее имя, скорее всего, вымышлено, а настоящего мы не знаем.

- Возможно, есть какая-то зацепка?..

- Если б была, то Фатима-аллен уже сама нашла бы ребенка. Она давно развелась с мужем, ничто больше не мешало вернуть сына – кроме неизвестности. Какой бы холодной ни была Фатима, но бросить собственного сына в борделе – это слишком, даже для нее!..

Беатрис нахмурилась:

- Стало быть, мы в тупике. А вы, маэстро, еще и в опасности. Если не найдете мстителя, то он найдет вас!

Да Силва подмигнул:

- Он нипочем меня не догонит, пока меня возит самый быстрый водитель в Лаэрте! А у нас остался иной способ вычислить его. Мститель убил доктора Хуанеса – на белой земле, не оставив улик. Если поймем, как он это сделал, то выйдем на его след.

- Прекрасно! Каков план?

- Завтра после лекции поедем к доктору домой и снова там все осмотрим. В прошлый раз меня отвлекал Фернан. Я мог прозевать кое-что важное.

- Тогда поедем прямо сегодня! - Беатрис решительно надела очки.

- Нет-нет, сегодня у меня рандеву с прекрасной незнакомкой.

Она сняла очки, чтобы смерить наставника осуждающим взглядом.

- Вместо того, чтобы готовиться к лекции или хотя бы искать убийцу, вы тратите время на странных женщин?

- Поверьте, это лишь для отвода глаз, чтобы запутать преследователей! Слушая сладкие слова дамы, я буду думать о мертвом докторе и ни о ком другом.

Лейтенант Кляйн обогнул храм Сеятеля Духовного и углубился в лес по кошачьей тропе. Весна в этом году накатила неожиданно быстро. Пахло сыростью, ветви деревьев плакали каплями талой воды, а при порыве ветра скидывали с себя тяжелые влажные лоскуты снега. Тропа под ногами лейтенанта обратилась в полосу грязной каши, каблуки погружались в нее с противным чавканьем. Кляйн ненавидел этот звук. Плямканье грязи казалось воплощением самой сути здешнего захолустья. Если бы лейтенант свел в одну тетрадь все столичные радости, по которым скучал, то список занял бы десяток страниц – но возглавлял бы его звонкий стук каблуков по мощеному плацу.

Лейтенант Кляйн вошел в женский поселок, который по воле некоего юморного дурака назывался Катцен. Лейтенант прошагал мимо казармы и не глянул в сторону часовых, лишь на слух отметил, как приклады их ружей стукнули оземь. Часовые не являлись подчиненными Кляйна, но вытянулись “смирно” при его появлении. Это было правильно.

Лейтенант приблизился к дому с синей ласточкой на двери. На крыльце этого дома, как и у казармы, дежурила пара часовых. Они тоже встали во фрунт, впечатав приклады в половицу. Кляйн кивнул им и потопал ногами, сбивая грязь с сапог. Глухой унылый звук. Все в этой глуши – глухо.

Лейтенант Кляйн распахнул дверь избы, пересек сени и вошел в гостиную. Тут находились три человека. Один – широкоплечий и темноволосый - лежал без памяти на двух скамьях, сдвинутых вплотную. Его торс сковывал плотный корсет повязок. Второй человек – плосколицый северянин – сидел на подоконнике, поставив рядом с собой двуствольное ружье. Единственное в комнате кресло занимал барон Фридрих фон Ландау. Он встретил Кляйна кратким холодным взглядом и бросил:

- Вы задержались.

Вероятно, он ждал ответа “виноват”, но Кляйн не оправдал ожиданий. Существует весьма краткий перечень лиц, перед которыми должен отчитываться офицер особой дивизии “Когти кайзера”. Фишмайстер, даже столь знатный, как фон Ландау, не входит в их число.

- Доброго здравия, барон. Позвольте узнать: что с ним?

Кляйн кивнул в сторону больного. Помедлив, барон ответил:

- Сдавленный перелом четырех ребер, вследствие которого развился пневмоторакс. Благодаря своевременной помощи пневмоторакс купирован, дыхание восстановлено, ребра зафиксированы. Опасности для жизни больше нет.

- Рад это слышать, герр барон. Должен сказать: вы мастер своего дела.

Фон Ландау повертел в руке слуховую трубку.

- В течение четверти часа я прослушивал дыхание этого человека – и не обнаружил хрипов. Случается кашель, как остаточный симптом пневмоторакса, но кашель сухой, без гнойного либо кровавого субстрата. На лице нет характерного синюшного отека, в телосложении не наблюдается болезненной худобы.

- Я не имею чести быть врачом. О чем говорят эти симптомы?

- Об отсутствии саркомы легких.

- Хотите сказать, он выздоровел? Или, вернее...

- Шёнбруна его исцелил! - вмешался плосколицый Якка. - Рэда всегда говорил, что сделает шёнбрун. Вот и сделал!

Кляйн придвинул стул поближе к лавкам, сел, всмотрелся в лицо каталийца. Рэд лежал без памяти, возможно, под действием некоего препарата. Но лицо его не было изможденным, исхудалым от хвори. Широкая, наглая рожа крепкого бандита, а вовсе не лик умирающего.

Лейтенант склонил голову перед Ландау:

- Примите мои поздравления, герр барон. Насколько я понимаю, нынче великий день для рыбацкой гильдии.

- Он был бы таковым, если б не скверный случай. Колодец обвалился.

Кляйн пожал плечами:

- Я его видел. Упало не так уж много земли. За пару дней можно отрыть заново.