Но тут его фантазии разбились в пыль о грустный факт: в кармане не было ни песо. Ни на букет, ни на выпивку, ни даже на извозчика. Не выйдет угостить не то что всех в кабаке, а даже себя самого. О вечеринке с соседями тоже нужно забыть. И к Малене идти не стоит. Она-то примет и без денег, но явиться к ней в нищете – все равно, что унизиться и признать себя жалким.

А что значит: “признать”? Ведь он жалок и есть! Избит, карманы пусты. Только что бился в уличной драке, причем на стороне босоногой голотьбы. Брюхо и локоть болят до сих пор, особенно локоть. От бедности предстоит побираться: пить в долг, питаться от доброты Люсиль, носить старую одежду. И так – пока не напишется книга. А что, если не выйдет? Если не хватит умения изобразить живых, а не вымышленных людей?..

С каждым шагом настроение Альваро менялось так же, как меняется цветущий сад, накрытый внезапным снегом. То, что прежде радовало взгляд, теперь внушало печаль и тоску. Эйфория опала, как пожухлые лепестки роз. Подходя к дому, Альваро уже думал лишь об одном: со времен богатства – столь памятных, но уже невозвратных – в погребе осталось несколько бутылок кадриса. Нужно распить одну из них наедине с собой, перечитать черновики книги и попытаться рассмотреть в них что-нибудь интересное...

Он жил в белом районе, бояться здесь было решительно нечего. Механического замка на входе в его дом сроду не водилось. Альваро нашел дверь закрытой неплотно и не ощутил удивления. Любой мог зайти, пока его не было: может, поэты искали его, чтобы прочесть вслух очередное уродство; может, скрипачка наведалась порепетировать – в холле у да Силвы прекрасная акустика… Альваро вошел, затворил за собою, спустился в винный погреб за бутылкой. Затем поднялся в кабинет и выдвинул ящик стола. Там лежали заметки о странной смерти доктора Хуанеса. Хорошо бы найти в них нечто интригующее, способное увлечь читателя...

Альваро хмыкнул: интрига тут, действительно, имелась. Обложка странно топорщилась, в тетради лежало нечто твердое, продолговатое и, похоже, влажное: по обложке расплывалось пятно. Он ничего подобного здесь не оставлял.

Альваро раскрыл тетрадь и в первый миг, прежде всякого чувства, успел подумать: жанр изменился!

Потом попятился от стола, зажав рот руками.

Прошло столько времени, что колодец Рэда достиг глубины в двенадцать ярдов.

На третьем ярде состоялась памятная драка в землянке, и бригадир подал жалобу. Не мог не подать: каждый встречный офицер видел его обваренную рожу. Рэду назначили двадцать кнутов. Лично фишмайстер Йориксен с помощью словаря огласил приговор и добавил, что смягчил наказание как мог. За порчу имущества рыбацкой гильдии, каковым имуществом является бригадир, камню положено от двадцати до пятидесяти ударов, при этом допускается отмачивание плетей в соляном растворе.

Рэду дали только двадцать, не соленых. Привели в храм, раздели, положили пузом на алтарь. Служитель церкви прочел молитву. Сержант охраны отдал приказ солдату, и тот привел приговор в исполнение. Немного крови пролилось на алтарь, служитель растер ее по камню со словами молитвы. Потом обработал раны Рэда и сказал:

- Зорге ум дихь.

Следующий день каталиец провел в постели. С трусливым видом бригадир запретил его кормить. Сиплый камень жестами пояснил, что это не произвол, а исполнение закона: кормят лишь тех, кто работает. И кнуты – тоже по закону, каталиец не должен злиться.

Позже сам бригадир подошел к Рэду и задал вопрос. Впервые - лично, без посредника. Изобразил кашель, опухоль в груди, мертвеца, могилу. Рэд подтвердил:

- Да, умираю. Осталось месяца два.

После этого отношение бригадира изменилось. Он стал откровенно бояться Рэда: ведь каталийцу нечего терять! Но и помрет каталиец скоро, так что можно дотерпеть, а не лезть на рожон. Как только Рэд вернулся к работе, ему позволили есть за общим столом, и порции были равными для всех.

На четвертом ярде колодец Рэда стал так глубок, что спускаться приходилось по веревочной лестнице, а поднимать ведра земли – на тросе через блок. Встал вопрос: кто будет опустошать ведра наверху? Самому вылазить каждый раз – замучаешься! Рэд попросил Якку о помощи. Между ними уже сложилось некое взаимопонимание, и Рэд смог изложить мысль: “Ты, Якка, часто куда-нибудь уходишь: то за фигуркой, то за табаком, то с кем-то поболтать. Я остаюсь один – значит, сам себя стерегу, выполняю твою работу. Давай и ты, пособи мне с моей”.

Якка возразил: “Сильно хитрый, каталиец? Если буду возиться с твоими ведрами, то времени на фигурки не останется!” Рэд напомнил, что сам фишмайстер уповает на колодец. Без помощника работа пойдет в три раза медленней, и Рэд помрет прежде, чем закончит. Тогда прощай надежда Йориксена. Якка побурчал, но согласился помогать.

На пятом ярде выпал глубокий снег. Рэд получил на складе валенки, рукавицы и шапку с ушами. Теперь он намного меньше мерз, хотя стужа и сделалась крепче.

В землянке тоже стало уютнее: толстый слой снега на крыше отлично сохранял тепло. Болезнь, кажется, немного ослабла, предложив Рэду прожить лишний месяц или два.

На седьмом ярде Рыжий Шульц отморозил правую ступню. Его забрали на операцию и отняли пальцы. Потом он трое суток орал и бился в лихорадке. Еды ему не давали – закон. Рэд сам наполнил миску и поднес больному, но тот отказался есть из страха наказания. На четвертые сутки натянул валенок поверх окровавленной повязки и поплелся на цуштанд.

Когда Рэд копал двенадцатый ярд, в поселок прибыл еще один фишмайстер. Рэд издали видел его приезд. При нем было трое камней, на нем была песцовая шуба. Сокол и Йориксен поклонились ему, а новый фишмайстер вместо ответного поклона протянул им документ.

Так миновали двенадцать ярдов, а на тринадцатом в яме проступила вода.

Давно уже не было ни корней, ни смерзшегося грунта. Рэд привык, что копается легко, и вдруг удивился: лопата потяжелела. Что за дела? Пригляделся – понял: земля стала мокрой! Не от снега, что насыпался в яму, а сама по себе! Он вырыл еще фут – и вода захлюпала под ногами. Якка сверху тоже заметил и обрадовался.

Отмораживать ноги, как Шульц, Рэд не собирался. Сделал в стенках колодца пару выступов, положил на них доски и копал дальше, стоя на сухом. За два дня углубился настолько, что ведро свободно ныряло в воду, даже не задевая дна. Тогда Рэд вылез и сказал:

- Готово.

Якка для проверки опустил ведро, зачерпнул, поднял воды. Согласился:

- Генуг.

Предложил Рэду выкурить трубку, тот не стал отказываться. Якка спросил нечто вроде: “Волнуешься, каталиец?” Рэд ответил честно:

- Не волнуюсь. Поверил фишмайстеру.

Жить в непрерывном сомнении было слишком тяжко. Разум говорил: нет причин доверять! А душа устала от тревоги, взяла – и начала верить.

Рэд с Яккой вместе выкурили трубку, дождались писаренка. Тот осмотрел колодец и сделал запись в книге. Якка отвел каталийца в землянку, сказал на прощание:

- Морген.

Это слово означало: завтра. Уже завтра Рэд получит свободу!

Разум продолжал твердить: не верь, нельзя! А душа неудержимо радовалась. Болезнь ослабла, месяца два в запасе есть. Если найти быстрый поезд, то можно успеть домой! Не просто отправить письмо, а самому прийти к ней! Обнять покрепче, оставить деньги и напутствия. Повидать всех остальных, сказать все недосказанное, расплатиться по счетам. Помереть на родной земле - это дорогого стоит. Один вопрос: как поскорее доехать? Нужно прижать к стенке Йориксена с его словариком и все прояснить: куда, когда, каким путем. Взять бумажку, повыписывать нужные вопросы: “Как пройти?.. Сколько стоит?.. В котором часу?..” Отдельная благодарность фишмайстеру – за то, что так и не поставил Рэду рабское клеймо. Можно путешествовать спокойно, без опаски перед стражей. Никакой он не камень, а просто чужеземец.