Нынче, после успешной рыбалки Дитрих ощущал смелость. Теперь он мог признаться жене, не боясь расплаты:

- Любимая, это я. Я взял деньги.

- Ты?..

- Я.

От счастья слезы навернулись ей на глаза.

- Слава Сеятелю! Деньги в сохранности!

- Не все, - сказал Дитрих и выложил те крохи, что остались.

Мари пересчитала дважды. Лицо вытянулось и побледнело, проявив беспросветный ужас. Но она не бросилась на мужа, не осыпала обвинениями. Только спросила с надеждою – и от звука этой надежды сердце Дитриха переполнилось любовью. Мари все еще верила в него!

- Милый, на что ты их потратил?

- На рыбалку в шёнбруне.

- Объясни, я не понимаю…

Он все рассказал: о газетной статье, о фрау Гизеке и ее знакомствах, о блестящей баронессе и гениальном рыбаке.

- Чего ты просил? Денег?.. - спросила Мари.

- Любви, - сказал Дитрих. - Я написал желание: “Чтобы Мари любила меня так же, как я ее”.

И тут ему вспомнилось лицо фон Зейдвиста – в миг, когда Дитрих сказал: “Через семь секунд вы умрете”. Лицо жены претерпело такие же чудовищные перемены. Неверие – усмешка - наверно, пошутил! - тревога – страх – злость - ужас…

- Ты… не… шутишь? - выдавила Мари.

- Не шучу. Я написал именно это.

Она отшатнулась, прижалась к стене. Подалась от него, будто он был чудовищем. Глотнула воздуха судорожно раскрытым ртом.

- Ты... потратил… двести… марок.

Она говорила через паузу, будто надеясь, что он оспорит хоть какое-то слово.

- Да, - признал Дитрих.

- Ты… нас… убил.

- Неправда. Мы справимся!

- Ты нас убил… ради… любви?!

- Да, - сказал он, - ради любви.

Прибавил:

- Надеюсь, что не убил.

Все верно: в одном мизинце Мари фон Дорт было больше характера, чем в целой княжне Ольхе. Именно поэтому дальнейшее опрокинуло Дитриха.

Жена припала щекой к его груди и зарыдала.

- Господи, что же будет… Зачем же ты… Я и так тебя люблю… Милый мой, что ты наделал!

Сконфуженный, раздавленный ее слабостью, Дитрих гладил и гладил жену, стискивал в объятиях, губами снимал слезы с ее щек.

- Любимая, пожалуйста, не плачь! Мы справимся, я все устрою!..

Мари тряслась в рыданиях и терлась о его грудь. И Дитрих чувствовал себя негодным, недостойным того, чтобы сильная женщина вытирала об него слезы.

- Перестань! - Взмолился он. - Я так не могу!

Жена всхлипнула еще раз и подняла к нему красные глаза.

- Ты это сделал… ради любви?

- Ну, конечно! И я все исправлю, найду денег!

- Не найдешь, - грустно сказала Мари. - Но я справлюсь. Я что-то придумаю.

Ее отчаянье, отсутствие надежды больно ранили Дитриха. Прижав жену к себе, он сказал:

- Ты не должна страдать. Я найду и принесу эти чертовы двести марок. Все будет лучше, чем прежде, и ты будешь меня любить!

- Я и так люблю, - прошептала Мари. - Это не стоило рыбалки...

Каталиец Рэд понятия не имел, какую глупость совершает. А ведь Якка предупреждал его, и не раз. Рэд не знал дангарского, но двуликая женщина-дух, живущая на его руке, могла бы перевести.

В этих местах никто и никогда не разыскивал беглых камней – не было толку. Летом они блуждали по чаще неделю-другую, а потом, голодные и изможденные, выбирались к людям. Их подбирали и возвращали куда следует.

Зимою же беглецы погибали. Трех дней хватало морозу и волкам, чтобы расправиться с самыми стойкими. Посылать людей на поиски – означало рискнуть еще и ими. Какой прок вместо одного раба терять двоих или троих?

На сей раз вышло иначе лишь по единственной причине: “Я надеюсь на тебя, каталиец!” Фишмайстер Фритьоф Йориксен вызвал Якку и попросил:

- Возьми солдат, верни каталийца. Он мне нужен.

Якка ответил:

- Мастер, завтра к полудню пошли извозчика на санях, пускай ждет меня на дороге у могильного камня. А за Рэдом пойду я один. Сам потерял – сам и верну.

Тогда уже перевалило за полдень, было поздно выходить на поиски. Якка лишь подготовился: взял на складе солдатскую фузею, которая не стоила доброго слова, прибавил к ней нож и топор. Убрал трубку и кисет, пожевал листьев чамки, чтобы уничтожить запах дыхания. Наполнил две фляги самым крепким шнапсом, собрал пищи на три дня – и лег спать пораньше, дабы набраться сил. Лишь на рассвете он надел снегоступы и двинулся в лес.

Где искать следы каталийца, Якка знал наверняка. От того места, где Рэд его ударил, есть только две тропы: по одной пойдет умный, по другой – дурак. Рэд дураком не был. Он двинул по исхоженной тропе в сторону реки, пряча свои следы за множеством чужих. Вот только каталиец торопился, а к тому же был высок. Его выдавала и глубина следа, и ширина шага.

Не дойдя до реки, каталиец должен был свернуть с тропы. Глупый человек свернул бы где попало, умный – там, где не останется следов. Рэд выбрал место с поваленной сосной. Прошел от нее дальше по тропе, сбил с толка погоню, потом вернулся, ступая в собственный след. Встал на ствол сосны, по бревну сошел с тропы в сторону, соскочил в кусты малинника, продрался сквозь них и углубился в чащу. На бревне следов не осталось, а дальше их скрыл малинник. Правда, кусты изломаны – ну, мало ли, медведь приходил... Смешная хитрость. Медведи два месяца как спят, а изломы на малине свежи, это видно сразу. Якка прошел сквозь кусты – и вновь обнаружил следы каталийца.

Дальше поиск был очень легок. Якка видел цепочку следов так ясно, будто за Рэдом тянулась красная нить, и отдал должное: каталиец шел в нужном направлении. Якка не боялся выстрела из засады, ведь Рэд забрал Эйкху. На этом ружье лежит заговор, духи предков не дадут пуле Эйкхи убить Якку. Он не боялся и волков – их приманила более шумная добыча, каковой был каталиец. Одно будет плохо: если Рэд смог удалится больше, чем на дневной переход, - тогда придется ночевать в лесу. Но Рэд не смог, Якка это знал. Якка видел весь его путь.

Как любой неопытный беглец, Рэд шагал целый день без передышки и достиг примерно тех мест, где стоит могильный камень. Он смог не сбиться с пути – это заслуга. Но истратил все силы и уже затемно, полностью истощенный, стал устраиваться на ночлег. Лежанку сделал наспех и без умения, от мороза и ветра она не защищала. На шум и запах пришли волки, но Рэд сумел отбиться: он крепок, и Эйкха при нем. Но серые долго не давали спать. Лишь перед рассветом, замерзший и измученный, он забылся сном. Такой сон – самое лучшее, чтобы лишиться остатка сил. Нынче Рэд будет слаб, как дитя, и вернуть его не составит труда. На это Якка и делал расчет.

После полудня охотник увидел раненого волка. Бедный зверь припадал на одну лапу, с такой раной сложно будет охотиться, а значит, и дожить до весны. Якка предложил ему помощь, но зверь побоялся подойти. Якка попросил духов залечить волчью лапу и пошел по цепочке из капель крови. Она вела туда же, куда и следы каталийца.

Спустя пару часов Якка нашел Рэда – живым, но без чувств. Рэд сделал страшную глупость — наверное, от усталости: провел ночь на вершине холма. И лежанку не вырыл, просто сидел, привалившись к стволу дерева. Зимний ветер выпил все его силы; даже диво, что до сих пор жив.

Первым делом Якка проверил Эйкху – не забрал ли каталиец ее душу? Счастье: душа была на месте. С легким сердцем Якка принялся будить Рэда. Похлопал по шекам, влил шнапса в рот, развел костер. Когда свет разума показался в глазах чужака, Якка накормил его и все объяснил.

- Ты очень глупый, раз меня не слушал. Зимой убегать нельзя, умрешь. Сильно хочешь бежать – дождись лета, хотя и это глупо. А спать на ветру – все равно, что себя убить. Спать нужно не там, где сморило, а где хорошее место для лежки. Но двуликая, сидящая на руке, уберегла тебя. Снежинки все еще тают на твоих губах и щеках, это хороший признак. Сейчас отогреешься чуток, и пойдем к могильному камню, там ждет извозчик с санями.

Сила костра влилась в Рэда, он стал соображать. Рэд напоминал Якке хищника – например, того же волка. Волк умен и силен, но слишком честен, потому его мысли всегда легко угадать. Столь же легко Якка понимал каталийца. Не дожидаясь, пока Рэд сделает что-либо, охотник сказал ему: