Он тяжело вздохнул, бросив мрачный взгляд на догорающий костер партизанского лагеря:

— Где дислокация полка и других частей, что находятся рядом?

— Где мы остановились? Мы растянулись вдоль Смоленской дороги — вернее, по тому кошмару, который от нее остался, — отвечал он.

Я уже понимал, что это так, общие слова, которые вряд ли принесут много необходимых нашему отряду сведений. Вот только мало ли — и до допроса вдумчивого и с пристрастием проговориться о важном, что сам не считает достойным скрывать.

— Снабжение?

Майор горько усмехнулся, услышав вопрос о продовольствии:

— Снабжение? О каком снабжении вы говорите⁈ Ваши крестьяне сожгли все склады, обозы отрезаны. Вы ведете нечестную войну. Деритесь, как мужчины и воины? Похищаете офицера! Позор! — раздухарился он.

— Бам! — удар по печени пришелся прям очень удачно.

Майор скрутился от боли.

— Ну хоть что-то ты, петух французский, Контон на букву «Г», рассказал, — усмехнулся я.

Правда, назвать своё имя — ещё не значит согласиться сотрудничать. Я подумал и все же взял другую тряпку, ту, что прежде служила кляпом, и без особых церемоний вернул её на место.

Майор возмущённо замычал, попытался вывернуться, но Ванька крепко придержал его за плечи. Не хочет по-хорошему, не желает дать слово вести себя достойно — пусть и дальше путешествует связанным, перекинутым через заводную лошадь. Худощавая дылда, а гонора на целого маршала.

— А ты его не шибко? Я не скажу, но француз же петь соловьем будет. Того и гляди тебя осудят, — распереживался за меня Ванька.

— Ну а как иначе? — развел я руками. — Осудят? Так ты скажи, что гнида французская государя поносить стала. Вот и не выдержали мы, верноподданного его императорского величества.

— Хм… не забыть бы как правильно, — сказал Иван Балагур.

У меня, конечно, имелся выбор. Причём такой, который вряд ли вообще стоял бы передо мной, окажись я не в нынешнем времени и положении, а там, где воевал в прежней жизни. Иногда самый действенный допрос — быстрый, проведённый немедленно после захвата, пока пленник ещё не пришёл в себя и не успел продумать линию поведения.

Именно тогда можно получить сведения, которые через несколько часов человек уже научится скрывать. И провести такой разговор следовало ещё на первой остановке, когда Ефим забрался на высокое дерево, осмотрел окрестности и подтвердил, что погони за нами нет.

Теперь время было упущено. Француз успел успокоиться, понять, что его не собираются немедленно убивать, и наверняка уже решил, о чём станет говорить, а о чём промолчит. Конечно, оставалась возможность принудить его к ответам, но тут возникал другой вопрос: кто именно будет этим заниматься и насколько далеко готов зайти?

Лично я не испытывал к майору ни малейшего сочувствия. Если бы задание не заключалось в захвате языка, то, скорее всего, он вообще не добрался бы до нашего лагеря. Однако сейчас пленный представлял ценность, и распоряжаться его судьбой предстояло уже не мне.

Впрочем, я вполне допускал и другой вариант. Французского майора передадут подполковнику Давыдову, тот побеседует с ним на французском языке о поэзии, женщинах, воинской чести, а потом они ещё и вина вместе выпьют. И всё это под благовидным предлогом соблюдения достоинства пленного офицера. Очень хотелось надеяться, что я ошибаюсь. Всё-таки Денис Васильевич так настойчиво добивался разрешения создать партизанский отряд, что должен был понимать особенности предстоящей войны.

Между прочим, француз представлял для нас опасность даже связанным. Почти всю дорогу ему завязывали глаза, однако полностью скрыть наше существование было невозможно. Если он сбежит или его по какой-либо причине отпустят, а затем он доберётся до своих, то обязательно сообщит о русском партизанском соединении, действующем возле французских коммуникаций. Возможно, даже сумеет приблизительно определить нашу численность. И тогда противник начнёт усиливать охрану обозов ещё до того, как мы разгромим хотя бы один. Для отряда, которому только предстояло заявить о себе, подобная преждевременная известность могла оказаться губительной.

Дошли до места утром, поспав немного и дежуря по очереди тройками, чтобы не сбежал майор. Он пробовал. Веревки почти что снял. Но… не судьба ему.

Нас встретила настоящая стройка. Лагерь располагался всего в семи-восьми верстах от дороги, по которой двигались французы, однако был отделён от неё густым лесом и болотистой местностью. Насколько я понимал, существовал один, самое большее два удобных прохода, которые ещё предстояло разведать. Без хорошего проводника добраться сюда было непросто, особенно конному отряду. А такого человека, как Ефим, словно чувствовавшего лес и умевшего разговаривать с ним, у французов, надеюсь, не имелось.

Густые деревья скрадывали звуки работы. Где-то стучали топоры, визжали пилы, трещали падающие ветви. Солдаты валили лес, очищали площадки, готовили первые землянки и сооружали большой навес. Немногочисленные офицеры тоже пилили, правда, преимущественно не древесину, а мозги подчинённых, требуя работать быстрее.

Рубахи у многих промокли от пота, лица были перепачканы землёй и древесной трухой. Несмотря на суету, работа продвигалась довольно быстро. Уже стояли палатки, хотя их явно не хватило бы на всех, и намечались места будущих землянок.

Было предположение, чтобы занять какую деревушку глухую. Но пока от этого отказались. Французы совершенствовали свои карты, опрашивали местных, чтобы фуражиры наверняка знали, где находятся деревни, с которых брать мзду. А вот как цель — такие деревушки очень даже подходят. Узнать бы. И майор должен знать.

Хотя бы карту, чтобы указать, о каких деревнях известно противнику. В те и пойдут фуражиры.

Мы устали и в этом «субботнике» участвовать не особо горел желанием. Я собирался спать в одной из крытых телег, которые мы взяли ещё при формировании особого отряда при квартирмейстерстве. Привычка, знаете ли, полезная. Не нужно каждый раз искать сухое место, а главное, можно хоть немного отгородиться от комаров, сырости и любопытных глаз.

Охранение лагеря было выставлено, причём довольно грамотно. Один казачий секрет я обнаружил лишь потому, что четверо станичников сами позволили себя заметить. Они устроились за раскидистыми елями и кустарником, словно сбежали от работы и теперь отдыхали в тени.

Однако наблюдали внимательно и нас заметили задолго до того, как мы приблизились. Правда, ни пароля, ни условного сигнала никто не потребовал. Просто проводили взглядами, с интересом рассматривая связанного француза. Наверняка обрадовались: теперь будет что обсудить, сидя в своём укрытии.

По периметру лагеря уже устанавливали рогатки из заострённых кольев. Увидев их, Ванька удивлённо почесал затылок.

— На кой ляд они здесь? — спросил он, останавливаясь возле одного из заграждений. — Тут и конному не пройти, а они ещё колья наставляют.

Признаться, ответа у меня не было. Кроме как…

— Раз положено так, то и правильно.

Главной защитой лагеря служили лес и болото, а не эти деревянные препятствия. Куда полезнее было бы соорудить наблюдательную вышку, подняв её хотя бы до уровня верхушек окружающих деревьев. С хорошей оптикой оттуда, возможно, удалось бы наблюдать и за движением на дороге. Да и несколько скрытых просек следовало подготовить заранее, чтобы в случае необходимости быстро вывести людей, а затем завалить проходы срубленными хвойными ветками. Место мы выбрали удачное: неприятелю трудно подобраться, а нам сравнительно близко до его коммуникаций. Вот только собственный отход тоже требовалось предусмотреть.

Подполковника Давыдова я заметил почти сразу. Правда, сперва даже не поверил, что это он. Нет, внешность осталась прежней: невысокий, с характерным вздёрнутым носом-кнопкой, подвижный, энергичный.

Но сейчас передо мной был вовсе не щеголеватый гусарский офицер. В одной рубахе и неуставных штанах он метался между строящимися объектами, раздавал распоряжения, подгонял солдат и офицеров, а временами сам хватался за работу. Беспорядочно. Тут ударит пару раз топором, там отпилит одно бревно, здесь воткнет лопату и тут же отдаст инструмент солдату.