Рубаха его была мокрой от пота, волосы растрепались, лицо покраснело. Казалось, энергии в нём столько, что хватило бы на половину отряда.

— Ваше высокоблагородие! — окликнул я командира, когда тот, плюнув на ладонь и растерев её другой рукой, схватился за топор.

Давыдов уже успел несколько раз ударить по ближайшей сосне. Услышав мой голос, он раздражённо повернулся, но, заметив связанного француза, буквально преобразился. Топор полетел в сторону и воткнулся в землю рядом с ногой солдата. Тот успел отскочить исключительно благодаря хорошей реакции. Вот так, пожалуй, и получим первую серьёзную травму в отряде, даже не вступив в бой.

— Етить твою! — по-нашему, по-пролетарски ругнулся командир.

Суеты было слишком много. Энтузиазм из нашего командира бил через край, что само по себе прекрасно, если бы ещё сопровождалось организацией и последовательностью. А пока всё напоминало хаотичное броуновское движение. Люди работали, старались, и результат постепенно появлялся, но чувствовалось отсутствие единого порядка. Давыдов одновременно руководил несколькими делами, вмешивался в каждую мелочь и явно не успевал следить за исполнением собственных приказаний.

Впрочем, кое-что в устройстве лагеря показалось мне знакомым. Я присмотрелся к расположению землянок, навеса, будущих хозяйственных построек и вдруг понял, что уже видел подобную схему. Вернее, сам её рисовал!

В моей записке, посвящённой действиям небольших партизанских соединений, имелись рисунки временных лесных стоянок, с пояснениями, что, где и зачем следует размещать. И теперь, судя по всему, кто-то использовал эти материалы.

Ту самую записку, авторство которой, как я начинал подозревать, благополучно присвоил капитан Вержбицкий, а то и генерал Вистицкий. А мне теперь размышлять, как восстановить справедливость и возможно ли вообще требовать чего-либо фельдфебелю у офицера, имеющего связи в штабе.

Хотя, если посмотреть на ситуацию с юмором, я даже должен гордиться. Надо же было написать настолько толковую работу, что её сочли достойной генеральского авторства! В следующий раз придётся искать возможность передавать подобные предложения непосредственно командующему. Как именно — пока не представляю, но попытаться стоит.

Давыдов быстро подошел, посмотрел на меня, на француза… повторит последовательность своих взглядов.

— Ну что за бесовщина! — возмутился Давыдов, приблизившись к пленному. — Мы же не дикари! Зачем человеку рот затыкать? Здесь его всё равно никто не услышит.

Вот и началось. Не успели мы прибыть, как уже посыпались обвинения в нарушении достоинства французского офицера.

— Ваше высокоблагородие, брыкается сильно, говорить не желает, — пояснил я, наблюдая, как майор пытается выпрямиться.

Давыдов хмыкнул, но ничего не ответил. Я попросил его отойти немного в сторону. Не хотелось, чтобы следующую часть разговора слышали посторонние, особенно поручик Шандрин, который вместо работы околачивался неподалёку и откровенно прислушивался ко всему происходящему. Этот господин, скотина, мне и прежде не нравился, а теперь я почти не сомневался, что он собирает материал для какого-нибудь доноса или подробного рапорта о собственных наблюдениях.

— Если мы не сумеем разговорить этого человека, то ничего не узнаем, — негромко сказал я, когда мы отошли на несколько шагов. — И сами понимаете, отпускать его нельзя. Даже если он не видел дороги, сведения о нашем отряде уже представляют ценность для французов.

— Что ты за солдат такой? — неожиданно вспылил Давыдов, нахмурившись. — Только было за что похвалить и выделить, а ты уже советами разбрасываешься! Как смеешь указывать мне, что делать?

Я промолчал. По выражению лица подполковника было видно, что настоящей злобы он не испытывает. Просто эмоции били через край. Дорвался он до вольницы.

Подполковник смотрел на пленного с таким возбуждением, словно перед ним лежал не избитый французский майор, а первая настоящая победа его будущего партизанского соединения. Давыдов напоминал породистого пса, которого долго держали на привязи, а затем внезапно выпустили на простор. Тот мечется между деревьями, бросается в воду, гоняется за птицами и от восторга совершенно не знает, куда направить собственную энергию.

Вот приблизительно такое же состояние наблюдалось сейчас и у нашего командира. Он наконец получил возможность действовать самостоятельно, воевать так, как считал нужным, и уже предвкушал будущие подвиги. Только бы этот восторг не помешал ему принимать разумные решения.

— Молчишь, значит? — спросил Давыдов, заметив, что я не собираюсь спорить. — Ты указываешь мне?

— Я позволил себе сказать лишь то, что прежде изложил в записке, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Позвольте спросить, читали ли вы наставление о действиях подобных отрядов?

— Наставление, составленное генералом Вистицким? — переспросил подполковник, неожиданно заинтересовавшись. — Разумеется, читал. Основательно. И почти во всём согласен с генералом.

Вот оно что. Значит, капитан все же передал мои записи генералу, а тот, в свою очередь, представил их как собственную работу. Удивительно, что авторство не пошло ещё выше и через некоторое время исписанные моим почерком листы не стали выдавать за личные мысли государя императора.

Я едва сдержал улыбку. Обидно, конечно, но в каком-то смысле даже лестно. Если подобные рекомендации приняли на столь высоком уровне, значит, написал я действительно толковую вещь. Значит и о чем-то другом смогу написать и уже за этими записками очередь выстроится, чтобы попытаться за счет меня решить свои личные карьерные вопросы.

Вот только без решения моих вопросов, другие уже не смогут так поступать. Даже если и некоторый ущерб будет общему делу. Я радею за Отечество, но не бессребреник.

— Так это вы составили наставление или генерал? — неожиданно спросил Давыдов, внимательно глядя мне в глаза. — Все ваши заявления и слова, словно бы по писанному. Но я не думаю, что фельдфебелю дадут такие бумаги. Удивительный вы человек! Узнавал… вы не дворянин точно и не поповский, чтобы образование получить. И все же… Похвально. Это подкупает. Так это вы?

Вопрос был откровенно провокационным. Скажи я сейчас, что всё написано исключительно мной, и немедленно получу обвинение в самонадеянности, а возможно, и в клевете на начальство. Мне же требовалось совсем другое: чтобы подполковник увидел во мне полезного, грамотного и при этом достаточно осторожного человека.

— Я подавал обстоятельную записку на имя генерала, где изложил собственные соображения, — ответил я, тщательно подбирая слова. — Полагаю, его превосходительство счёл их не противоречащими собственному пониманию подобных действий. Не сомневаюсь также, что мои предложения были дополнены и развиты им в полноценное наставление.

Прозвучало витиевато, но вполне дипломатично. Я никого не обвинял, ничего не требовал и одновременно совершенно ясно обозначил собственное участие. Давыдов некоторое время молчал, обдумывая услышанное, затем едва заметно улыбнулся.

— Что ж, может быть и так, — произнёс он уже спокойнее. — И это говорит о вас как о человеке понимающем. Признаться, некоторым офицерам не хватает подобного рвения к службе.

Последние слова сопровождались коротким взглядом в сторону Шандрина, который всё ещё находился неподалёку. Пожалуй, лучшего исхода нашего разговора я и желать не мог. Особенно если учесть, что Давыдов неожиданно перешёл на «вы». Для фельдфебеля подобная перемена в обращении со стороны подполковника значила немало.

— Месье! — громко обратился Давыдов к пленному, потом и к моим людям: — Да развяжите же ему глаза и выньте эту тряпку изо рта!

Ванька и Тихон посмотрели на меня, ожидая подтверждения приказа. Вот ведь беда. В остальных обстоятельствах подобная привычка была бы исключительно полезной, но сейчас перед ними стоял командир всего отряда, распоряжения которого следовало исполнять немедленно. И Давыдов, разумеется, заметил заминку.