— После того, как в прошлом году леди Онор… — начал я и, спохватившись, поспешно переменил тему: — Значит, прелестная Тамазин на вас не в обиде?

— Ничуть, — с самодовольной улыбкой заявил Барак. — Хотя этот невежа Малеверер чертовски ее испугал. Впрочем, держалась она молодцом. Говорит, после мистрис Марлин отчитала ее на чем свет стоит. Но обещала, что леди Рочфорд ни о чем не узнает.

— Это в интересах самой мистрис Марлин, — кивнул я. — Леди Рочфорд наверняка поставит ей в вину то, что она плохо следила за девушкой. Признаюсь, мистрис Марлин представляется мне довольно странной особой. А что о ней говорит юная Тамазин?

— Как это ни удивительно, Тамазин ее хвалит. Говорит, обычно мистрис Марлин к ней добра. Это она предложила Тамазин отправиться в Йорк. Мне Тамазин жалеет свою хозяйку, ведь все прочие леди изводят ее насмешками. А у Тамазин доброе сердце.

— Что ж, по моему разумению, добросердечие — первейшее достоинство всякой женщины, — изрек я и потер ноющую шею. — Господи боже, я с ног валюсь от усталости. Сегодня вечером мне нужно бы посетить тюрьму. Но не представляю, как я потащусь пешком через весь Йорк, да еще в темноте.

— Если учесть, что сегодня вас огрели дубиной по голове, подобная прогулка вам явно не по силам. Самое разумное, что вы можете сделать, — как следует отдохнуть.

— Пожалуй, арестанта я навещу завтра. И заодно загляну к мастеру Ренну. Этот старикан вызывает у меня симпатию.

Я немного помолчал и произнес:

— Он такой одинокий. Покойный мой отец тоже был очень одинок. В последний год я ни разу не удосужился его навестить и чувствую себя бесконечно виноватым.

Должно быть, тревожные события нынешнего дня не прошли даром для нас с Бараком, ибо оба мы ощущали влечение к откровенности, обычно отнюдь нам не свойственной. А может, душевным излияниям способствовала окружавшая нас причудливая обстановка: огромная полуразрушенная церковь, тихий шорох соломы и квохтанье бойцовых петухов, раздававшееся под высокими сводами.

— Иногда я вижу отца во сне, — вполголоса признался Барак. — Когда я был маленьким, я вырывался и убегал всякий раз, когда он хотел посадить меня к себе на колени. Отец чистил выгребные ямы и весь пропитался их смрадом. Во сне я вижу, как он открывает объятия, но запах ударяет мне в нос, и я вновь, как и в детстве, бегу прочь. Ничего не могу с собой поделать. Запах этот я чувствую, даже проснувшись. Когда сегодня к Малевереру привели парнишку, перепачканного в дерьме, я сразу вспомнил свои сны.

Барак коснулся груди, где, как я знал, он носил древний иудейский талисман, когда-то подаренный ему отцом.

— Думаю, такие сны посылаются нам в наказание, — едва слышно заключил он. — Дабы напомнить о грехах, что мы совершили прежде.

— Вы правы. Но не будем растравлять свои душевные раны.

— Идем отсюда прочь, — сказал Барак, поднимаясь со скамьи. — Это мрачное место навевает мрачные мысли.

— Хотел бы я знать, что случилось с мальчиком.

— Вы говорите о юном Грине?

— О ком же еще? Малеверер подверг его слишком жестокому унижению. Это же надо, заставить парнишку бежать через весь город с голым задом.

Барак фыркнул от смеха.

— Малеверер, конечно, злобная скотина, но зрелище, я уверен, было чертовски забавное. Думаю, с парнем ничего страшного не произошло. Кто-нибудь из горожан наверняка пожалел и приютил его. Так что не переживайте. Скажите лучше, пойдете вы ужинать или сразу отправитесь в постель?

— Думаю, перекусить все же стоит, — сказал я, направляясь к дверям.

Барак вперил в меня пристальный взгляд.

— Я понимаю, что бумаги были похищены по моей вине, — медленно произнес он. — И поверьте, очень об этом сожалею.

— Не терзайтесь попусту, — сказал я, похлопав его по плечу. — Вы виноваты не больше, чем я сам.

Мы подошли к нашим лошадям, убедились, что они пребывают в добром здравии, и похвалили мальчика-конюшего за усердие. Выйдя из церкви, мы отправились прямиком в трапезную, настороженно озираясь по сторонам. В трапезной было даже более шумно и многолюдно, чем прошлым вечером. Плотники, завершившие работу, пребывали в самом веселом расположении духа. Если бы этим вечером им позволили выйти в город, наверняка не обошлось бы без шумных попоек и разбитых носов.

Утолив голод, я сразу отправился в свою каморку. Барак заявил о желании сходить в город, «посмотреть, что там делается».

— Только, сделайте милость, не ищите приключений на свою голову, — попросил я.

— Приключения мне ни к чему, — усмехнулся Барак. — Лучше я приберегу силы для завтрашнего свидания с Тамазин. Во сколько разбудить вас утром?

— В шесть.

Барак вышел прочь, а я незамедлительно провалился в глубокий сон без всяких сновидений. Лишь несколько часов спустя меня разбудили вернувшиеся клерки, с шумом расходившиеся по своим комнаткам. После того как они угомонились, я вновь уснул. Однако растолкал меня вовсе не Барак, а молодой сержант Ликон. Очнувшись, я увидел, что еще совсем темно. Сержант держал в руке фонарь, бросавший отсветы на его встревоженное лицо. В первое мгновение я вообразил, что Малеверер отдал приказ о моем аресте, и сердце сжалось от ужаса.

— Что случилось? — с трудом выдавил я.

— Мне приказано срочно проводить вас в замок, сэр, — произнес сержант. — Заключенного Бродерика отравили.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Было всего пять часов утра, когда мы вышли на улицы погруженного в сонное безмолвие Йорка. Барак проснулся, когда сержант зашел в мою комнату. Я попросил его сопровождать нас, понимая, что при любом повороте событий лишняя пара глаз мне не помешает. Городские констебли, разбуженные нашими шагами, поднимали свои фонари, но, разглядев красный мундир сержанта Ликона, пропускали нас без всяких расспросов. Я зябко ежился и плотнее запахивался в плащ, ибо утро выдалось холодное и ветреное.

— Кто сообщил вам о случившемся? — осведомился я у молодого сержанта.

— Капитан тюремной стражи прислал в аббатство гонца. Он сказал, заключенный отравлен и, того и гляди, умрет. А вас просят немедленно прибыть в замок. Я решил, будет лучше, если я провожу вас сам. Иначе констебли вас задержали бы.

— Благодарю вас, сержант.

Взглянув на мальчишеское лицо сержанта, я увидел, что взгляд его исполнен неподдельного беспокойства.

— Боюсь, я доставил вам много лишних хлопот.

— Вчера сэр Уильям вызвал меня к себе, расспрашивал во всех подробностях, как вы пришли в аббатство с этой шкатулкой. Да только я ничего особенного не мог вспомнить.

Сержант помолчал, потом поглядел на кровоподтек, красовавшийся на моей голове, и произнес:

— Сэр Уильям сказал, на вас напали. Стражникам в аббатстве приказано удвоить бдительность. Ведь завтра прибудет король.

Вскоре перед нами замаячили башни замка, четко выделявшиеся на фоне утреннего, слегка посветлевшего неба. Мы поспешили к подвесному мосту, ярко освещенному факелами. Стражники знали о нашем прибытии и беспрепятственно пропустили внутрь. Я поблагодарил сержанта Ликона и сказал, что он может вернуться в аббатство.

— Думаю, этот парень решил, что мы обладаем способностью притягивать неприятности, — заметил Барак, проводив сержанта глазами.

Мы торопливо пересекли внутренний двор замка. Дверь в караульное помещение была открыта, оттуда вырывался луч света. Навстречу нам вышел здоровенный солдат, с которым я уже имел дело во время своих прошлых посещений. Вид у него был встревоженный.

— Я провожу вас наверх, сэр, — бросил он.

— Расскажите, что здесь произошло?

— Где-то час назад мастер Редвинтер спустился в караульное помещение и сказал, что заключенный захворал. Мастер Редвинтер сразу заподозрил, что его отравили, и распорядился послать за вами и за лекарем. Лекарь уже здесь.

Значит, послать за мной приказал Редвинтер, отметил я про себя. Разумеется, это в его интересах. Если Бродерик умрет, тюремщику будет с кем разделить ответственность. Стараясь не слишком тяжело дышать, я поднялся вслед за стражником по винтовой лестнице. Дверь в камеру Бродерика была распахнута настежь. На столе горела лампа. Я увидел, что какой-то человек в маленькой черной шапочке и мантии, отороченной мехом, склонился над кроватью заключенного. В нос мне ударил кислый запах рвоты. Чуть в стороне стоял Редвинтер, высоко державший еще одну лампу. Когда он повернулся к нам, лицо его, обрамленное черной бородой, поразило меня своей бледностью. Сразу было видно, что одевался он второпях; обычная щеголеватость ему изменила, взгляд был полон страха и злобы. Он свирепо уставился на Барака, который в ответ даже бровью не повел.