От волнения перехватило дыхание.

«Говорит Москва! От советского Информбюро. В течение дня 17 апреля на отдельных участках фронта наши войска вели наступательные действия и улучшили свои позиции. Уничтожено 15 немецких самолётов, наши потери составили 5 самолётов. Частями нашей авиации уничтожено и повреждено 27 немецких автомашин с войсками и грузами, 6 полевых орудий, 2 зенитно‑пулемётные точки и 9 миномётов».

Дата есть – 17 апреля, но какого года? Впрочем, ничто не помешает сравнить по возвращении сводки Совинформбюро на эту дату разных лет, тогда станет ясно. Включив запись на смартфоне, Андрей положил трубу около динамика.

«Наши бойцы, действуя на одном из участков Западного фронта, при поддержке танков ворвались в занятый немцами населённый пункт. На улицах деревни и отступая из неё противник потерял свыше 300 солдат и офицеров…»

Антон, присев у входа в палатку, положил МП40 на колени.

– Западный фронт… Он существовал с 41‑го года и только в 44‑м преобразован в один из белорусских – перед операцией «Багратион». Мало конкретики. Покрути ещё.

Андрей повиновался, и скоро из приёмника донеслось:

«Увага! Гаворыць радыёстанцыя „Савецкая Беларусь“. Слухай нас, родны беларускi народ! Слухай нас, родная беларуская зямля! Сёння, 17 красавiка 1942 года, Чырвоная Армiя…»[1]

– Бинго! – обрадовался Антон. – Можно сворачиваться. Дата и точное местное время у нас есть.

– Обожди пару минут, – остановил его Андрей.

Они были вознаграждены. После военной сводки, повторившей оптимистические, хоть и не всегда исчерпывающе‑достоверные сведения Совинформбюро, диктор объявила, что Янка Купала прочитает свои стихи.

– А ведь он ещё жив… И читает сам, не в записи! – ахнул Антон.

Зазвучал голос самого известного, воистину легендарного поэта Советской Белоруссии. Он станет иконой, национальным символом, по всей стране ему возведут памятники, построят музей в центре столицы, его именем назовут улицы, парки… Репертуары театров и школьные программы наполнятся его произведениями, снимут фильм «Янка Купала», а пока это был лишь усталый человек у микрофона, с чувством и болью говоривший:

Партызаны, партызаны,

Беларускія сыны!

За няволю, за кайданы

Рэжце гітлерцаў паганых,

Каб не ўскрэслі век яны[2].

Оба понимали: технически возможно послать гонца в Москву, уберечь поэта от нелепой гибели. Но Купала – слишком заметная фигура в отечественной истории, его вместе с Якубом Коласом Первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймон Пономаренко объявил врагом социализма и ренегатом‑националистом, требовал у НКВД ареста обоих – с последующим расстрелом или хотя бы отправкой в ГУЛАГ. Спасение Купалы изменит будущее слишком кардинально и непредсказуемо. Оставалось только слушать… и записывать на смартфон авторское прочтение «Белорусских партизан», чего не сделали в студии на самой радиостанции.

Когда вкарабкались в гараж, всего лишь через долю секунды местного времени, Олег и Геннадий поначалу не могли понять, почему у обоих вернувшихся столь взволнованные лица. Только перепачканный по уши Карл демонстрировал незамутнённое прекрасное настроение.

[1]«Внимание! Говорит радиостанция „Советская Беларусь“. Слушай нас, родной белорусский народ! Слушай нас, родная белорусская земля! Сегодня, 17 апреля 1942 года, Красная Армия…». В период оккупации передачи белорусского радио велись с территории РСФСР.

[2]Партизаны, партизаны, белорусские сыны! За неволю, за оковы режьте гитлеровцев поганых, чтоб не воскресли никогда. Существует и русскоязычный вариант этого известного стихотворения, с несколько иным смыслом отдельных строк: Партизаны, партизаны, белорусские сыны! Бейте ворогов поганых, режьте свору окаянных, свору черных псов войны.

3.

Утром во вторник Журавков, принимавший участие в совещании через чат, предложил крутое изменение планов, поскольку разведка обстановки с уточнением времени более не нужна. И для осуществления его идеи не требуется оружие. Никакое.

– 18 апреля совершено одно из громких зверств карателей. Деревня Иванки под Борисовом. Всех жителей, кто не убежал в лес, согнали в церковь и сожгли заживо. Около сотни человек, преимущественно женщины, дети и старики. Партизаны ушли из Иванков 16 апреля, предупреждённые кем‑то о карательной акции, забрали с собой кого могли. Наши все обречены, их перенос в 2026‑й год никак не изменит историю.

– Церковь – действующая? – задумчиво переспросил Андрей.

– Не знаю точно, – признался Геннадий. – Если надо, наведу справки в епархии. Вообще‑то немцы разрешили возобновить службу в храмах, закрытых коммунистами перед войной.

Зина заёрзала, сидя на стуле в столовой в доме Андрея между ним и Антоном, Олег неподвижно возвышался напротив. Она усвоила, что отношение к религии и православной церкви здорово поменялось после её переноса в будущее, причём изменения начались ещё при Сталине. Массовое закрытие приходов в Беларуси накануне войны, один из вопиющих большевистских перегибов, приведший слишком многих в объятия вроде бы веротерпимых нацистов, воспринимала как личный упрёк. Она же – комсомолка 1941‑го года! Значит, за всё ответственная.

– Слушайте… Вспомнился подвиг отца Иоанна Лойко, – Андрей тяжко вздохнул. – Он добровольно отправился за прихожанами в церковь и сгорел живьём вместе с ними… Люди возносили молитвы в охваченном огнём храме! Пели, взывали к Богу. 300 человек или даже больше. Но их не спасти, это за Солигорском, больше сотни километров от МКАДа.

– Майор Синицын, ваши соображения? – спросил председатель.

– Напрашивается самый очевидный вариант – прибыть в деревню под видом отряда НКВД и вынудить жителей спрятаться. Но, боюсь, мало что получится. Те, кто отказался уйти с партизанами, нас тоже не послушаются. Не гнать же их силой… – он потёр лоб, явно озабоченный ещё одним обстоятельством. – Товарищ генерал‑лейтенант, и пустая деревня – всё равно нехорошо. Каратели обозлятся, спалят другую деревню. Спасём одних – других обрекаем на гибель. Дело благородное, но я сомневаюсь в его осуществимости. А устроить засаду карателям и покрошить их из пулемётов – это довольно серьёзный бой, вы приказали их избегать.

Но Андрею не хотелось отказываться от возможности.

– Разрешите добавить? Наш эксперт обнаружил, что мы в состоянии влиять на высоту портала над уровнем грунта. Спустились, закопались в прошлом ниже уровня болота и залили тиной половину моего гаража, зато теперь уверены в настройке. И благодаря Журавкову повысилась точность наведения. Предполагаю, что нам удастся организовать переход в настоящее прямо из церкви – изнутри.

– Но если плоскость портала пройдёт через человеческое тело… Его разрежет на две части! – ввернул Антон.

– Даже если разрежет двоих, остальных‑то спасём, – уцепился за подсказку Геннадий. – Иначе погибнут все. У нас имеется почти неограниченное время для попыток, радиоприём был закончен в 9 вечера 17 апреля.

– Но если плоскостью портала мы рассечём стропильную балку, и упадёт крыша храма… – упирался Олег, но его перебил председатель:

– Тогда сельчан каратели просто расстреляют. Или сожгут в каком‑то амбаре. Продумайте, чтоб самим не подвергаться риску, и начинайте подготовку. Как только у себя всё наладите, организуем приём по той же схеме, что и с детьми.

– Но сейчас будут старики, – напомнил Журавков. – Немощные. Кандидаты только в дома престарелых. Сможем с ними решить?

– Предлагаешь отобрать только молодых и здоровых? – едко спросил генерал.

– Никак нет… Всех возьмём. Только со старыми людьми придётся иначе работать.

– Не ваша забота. Займутся другие сотрудники. Майор Синицын! Срок – два дня, потом доложите о физической возможности открыть портал внутри церкви. Я или одобрю план, или отменю операцию. Работайте.

Председатель отключился.