И, конечно, с удовольствием рыдала на мелодрамах, принимая киношные переживания актрис за чистую монету. Только прокручивала на перемотке откровенные сцены, советский цензор, борец за чистоту нравственности и против тлетворного буржуазного влияния вышел бы из неё первоклассный.

– Хочешь, свожу тебя на какую‑нибудь премьеру? На большой экран, стерео, с долби‑звуком. Таким, что долбает до печёнок. Полное погружение. Но там не пропустишь, если на экране начнут раздеваться и трахаться.

– Зажмурюсь… А может, подсмотрю одним глазочком, самую щелочку. Ваша жизнь меня понемногу развращает. Скоро губы накрашу, а то и закурю. Не бойся! Я пошутила.

– Кури. Только выходи на веранду. Взрослая девушка, сама за себя решаешь.

Как раз дошли до края посёлка, Карл унёсся в кусты, рискуя принести на шерсти шарики дедовника, колючие, цепкие и плохо отдирающиеся.

Зина остановилась, повернулась к Андрею.

– А тебе разве всё равно, что со мной происходит, в кого я превращаюсь?

– Не говори глупости. Знаешь же, что отношусь к тебе особо и забочусь гораздо больше, чем заставляют обстоятельства.

– Но не видишь во мне женщину.

– Ещё как вижу! Но во мне живёт установка: ты – сестра. С сестрой любые шуры‑муры – табу. Не говоря о том, что с тобой мимолётный дружеский секс невозможен по определению. Только серьёзные отношения. А после разрыва с Кристиной я ещё не готов на серьёзное.

– То есть из‑за неё…

– Из‑за неё тоже. Пошли обратно. Не холодно?

– На мне тёплая куртка.

Сделав несколько шагов, Зина заявила:

– Знаешь, я Кристине за многое благодарна. Научила меня быть современной. Ты видел? Я стала брить подмышки и ноги!

Андрей не выдержал и засмеялся.

– Что смешного? Сейчас обижусь!

– Обижайся сколько влезет, но я не вижу твои подмышки и ноги. Как закончилось тепло и летние платьица, ты всё время в футболках и трениках. При мне не переодеваешься. Так что жди лета – оценю.

Она надулась, потом отошла. К возвращению в дом зевала – действие стимулятора кончилось.

– Прости, что осыпаю упрёками. Ты – хороший. Посидишь со мной ещё минуточку?

Андрей устроился в кресле, а не у её кровати, продолжение общения в близости постели ведёт к определённым последствиям. Зина оседлала подлокотник и почти сразу провалилась в сон. Он аккуратно, чтоб не потревожить, переместил экспериментаторшу к себе на колени, подсунул руку ей под голову и вскоре уснул тоже. Наутро сообщил:

– Если кто спросит, спали ли мы с тобой, можно уверенно говорить: да. Не конкретизируя подробности.

Зина даже не возмутилась. Встала, обхватив голову руками, и пожаловалась:

– Башня как чугунная. А спать‑то хочется… Просто смерть.

– Что удивляешься? Отрубилась в пять, сейчас восемь. Скоро коллеги нагрянут. Ещё шоколадку?

– Издеваешься? Не‑ет!

– Тогда сходи пи‑пи, затем шлёпай в спальню и смотри сны дальше. Скажу Олегу, что попросила выходной на фоне шоколадного передоза.

– Спасибо… – она вдруг увидела своё отражение в зеркале, ужаснулась и убежала.

Обслужив себя сам за завтраком, Андрей сообщил пришедшему майору о результатах их ненаучного опыта – лошадиная доза «Шо‑Ка‑Колы» в пересчёте на цыплячью массу товарища прапорщика произвела бодрящий эффект, длившийся почти половину суток, затем девушка вырубилась

– Что фашисту хорошо – комсомольцу шиздец, – согласился Олег. – Ладно, храните остатки этой дряни. Если зависнем в прошлом на сутки, то, быть может, и пригодятся. От же немчура… Наши выдавали солдатам боевые сто грамм – и радость, и допинг, и русскому организму привычно.

Вскоре подъехал боец из «Альфы», откомандированный на «Линию Сталина», привёз оттуда мехвода, мастера на все руки, готового управлять и немецкими, и чешскими, и советскими танками да других учить. Подвёл его к Вашкевичу.

– Товарищ капитан! Валентин и без нас осведомлён о портале времени. Вмиг смекнул, ради какой цели я хочу освоить вождение «трёшки» и «штуга». Прошу провести с ним беседу. Если получит официальный допуск – будет проще.

Худощавый мужчина до тридцати в аккуратном комбинезоне и утеплённой куртке поверх него, на голове – пилотка, вытянулся по‑строевому и доложил:

– Старший сержант запаса Валентин Яскевич! 120 отдельная гвардейская мехбригада, заместитель командира взвода. В настоящее время – сотрудник мемориального комплекса «Линия Сталина». Товарищ майор! Если допуска не дадут, обучу ваших и без него, а потом забуду, зачем приезжал.

– Какими видами техники владеете?

– Т‑72Б3 – в совершенстве. А также БТ‑7, Т‑34–76, Т‑34–57, Т‑34–85, «Штуг‑III», Т‑44, БМП…

– «Штуг» – реплика?

– Никак нет! Немцы бросили её в реке, наверно, не смогли эвакуировать, так и лежала. После войны машину размародёрили, сняли движок и вооружение. Когда привезли самоходку на «Линию Сталина», смотрелась как металлолом. Восстанавливали два года в точности по чертежам, один в один как у немцев. На постсоветском пространстве нет ни одного аналогичного экземпляра. А у нас – на ходу. В полном порядке. Фактически – оригинал.

Капитан подозвал Олега. Тот сразу спросил:

– Справится ли обученный езде на «штуге» с управлением «Панцер‑III»?

– Без вопросов. Оно аналогичное.

– А с «двойкой»?

– Сам – точно совладаю. Надо только книжки посмотреть. «Двойка» старше и должна быть даже проще.

Офицеры переглянулись, Вашкевич закинул удочку насчёт допуска.

– Если сведения верны, и товарищ старший сержант ничего плохого не натворил, получу к вечеру, – заверил майор. – Яскевич! В случае согласия нашего начальства вас немедленно дёрнет военкомат и призовёт на месячные сборы – в распоряжение КГБ. Готовы?

– Куда Родина пошлёт, туда и готов! – Валентин отставил формальный тон и заговорщически добавил: – А если выдастся шанс покататься на фрицевских танках, то сам приплатить могу.

Он влился в коллектив, хоть и временно, уже на следующий день. Из привезённого металлопрофиля сварил стальные конструкции, распределяющие вес танка, чтоб не продавил гаражные доски. Приделал направляющие, похожие на рельсы, снаружи у забора установил лебёдку. Он же обеспечил отряд разборным краном, крепящимся между стволов сосен – снять башню и водрузить на прицеп‑автовоз. Единственный человек, используя бойцов Вашкевича лишь на «поднеси‑подай», за неделю наворотил больше, чем сумела бы целая бригада. Глядя на этого рукастого мужика, Синицин подумывал просить председателя о разрешении оставить танкиста в отряде на постоянной основе. Валентин, отпахав полный рабочий день, поднимал чехол на капоте «опеля» и с упоением колупался в машине, доводя немецкий грузовик до неземного совершенства.

За этими приготовлениями генерал напомнил: израильтяне наседают, Президент настаивает – пора дать ответ. Скорее всего – положительный.

– Рекомендация дать положительный ответ для нас равна приказу согласиться, – ответил майор. – Только прошу уточнить: что, как и в каком объёме мы вправе показать евреям.

– Всё! – не стал мелочиться генерал. – Вы же их знаете, если о чём от вас не узнают, сами пронюхают.

– Их будет много?

– В первый раз, как я предполагаю, только несколько офицеров ЦАХАЛ. Изучат обстановку вблизи. Потом – подразделение, возможно – до роты. Они же намерены вытащить из Минска большую часть жителей гетто! – он помрачнел, что стало заметно даже по удалённой связи. – Мы против массированной акции. Исчезновение всего гетто уж очень сильно изменит историю. Немцы в неутолённой своей кровожадности наломают дров. Одних спасём, другим отменим рождение. Именно по этому поводу предстоят самые тяжёлые переговоры. Мы не имеем права рисковать нашим настоящим.

Но каждый раз рискуем, когда я прикладываю ладонь к биометрическому сканеру инопланетян, подумал Андрей. Пожалуй, это прекратится, только если сравнение флэш‑носителей, уносимых в прошлое в каждой акции, и контрольных, оставленных в современности, покажет весьма существенное ухудшение настоящего. Тогда всех ратомских ходоков в военные годы оттрахают по самые помидоры, гараж зальют бетоном или вообще снесут бульдозером. Пусть Кристина торжествует, если и её существование не сотрётся из истории.