— Загляну через несколько дней. С деньгами.

— Буду ждать, — ответил Шпаковский и уже снова склонился над своими мотками, забыв обо мне.

Я вышел в темный подъезд, а затем спустился на улицу. Постоял на ступенях крыльца, пока глаза привыкали к морозной мгле. За дверью валил снег. Тихон дремал на козлах, укутав нос в воротник тулупа. Я сел в карету и велел править домой и всю дорогу глядел, как за пеленой снега гаснут редкие фонари.

Две коробочки, горсть угольной крошки, кусок проволоки — и голос, пролетевший два метра. Может, и немного. Но из таких вот «немного» и складываются вещи, которые потом меняют жизнь всего мира.

Утром часов в десять раздался стук в дверь. Я уже успел позавтракать и сделать свою зарядку, и как раз думал, как распланировать свой день. Поэтому этому нежданному стуку я в какой-то мере обрадовался. Было интересно, кто решил почтить нас своим визитом.

За дверью оказался Самарин. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на свои заметенные снегом сапоги. Увидев распахнувшуюся дверь, он поднял глаза и коротко кивнул.

— Роман Сергеевич, простите за столь ранний визит. Но дело важное, и я очень рассчитываю на ваше понимание.

Я впустил его в квартиру и указал на кресло, но он остался стоять. Видно, и правда пришел не для долгих разговоров.

— Я говорил с Ее Императорским Высочеством, — начал он ровно. — И, кажется, сумел убедить ее сменить гнев на милость.

Я выдохнул, сам не заметив, как задержал дыхание.

— Но с одним условием, — продолжил Самарин, подняв палец. — Вы должны ехать в Михайловский дворец и принести извинения за свое поведение.

Он выдержал паузу, глядя на меня испытующе.

— Вам повезло, Роман Сергеевич. Дерзили вы ей без посторонних глаз. Потому и извинений ваших будет достаточно. Начни вы дерзить при ком-то чужом — так легко уже не отделались бы. Знайте это и впредь.

Я молчал, переваривая услышанное. А ведь он прав. Сколько бы я ни кичился собственными суждениями, у любого общества есть свои традиции и правила общения. И я их нарушил. Не потому, что был прав, а потому, что позволил себе забыть, где нахожусь и с кем говорю. Гордость — плохой советчик, когда речь идет о людях, от которых зависит не только моя судьба.

— Я поеду, — кивнул я. — И извинюсь.

Самарин впервые за все утро позволил себе слабую улыбку.

— Вот и славно. Только не тяните.

Он простился и ушел. Я же велел Тихону готовить карету и принялся одеваться. Если я правильно понял Самарина, Елена Павловна уже встала и готова меня принять. Настя, услышав возню, вышла из своей комнаты, но расспрашивать не стала — только посмотрела на меня тревожно и поправила воротник моего сюртука.

— Все хорошо. Появился шанс исправить отношения с Великой княгиней. Я скоро, — сказал я ей и вышел.

До Михайловского дворца доехали быстро, снег за ночь улегся, и лошади шли ходко. Всю дорогу я перебирал в уме слова, которые скажу княгине. Выходило то слишком сухо, то чересчур угодливо. Так ничего и не придумав, я положился на то, что верные слова придут сами, когда понадобятся.

Был мандраж, что меня заставят прождать несколько часов к ряду, но на удивление мне повезло. Меня провели знакомыми коридорами к дверям в кабинет Елены Павловны. Створки отворились, и я вошел.

И сразу понял, что разговор пойдет не так, как я рассчитывал.

В комнате, кроме великой княгини, сидел цесаревич Николай. Он расположился в кресле у камина, по-мальчишески закинув ногу на ногу, и при виде меня лицо его просияло.

— Роман Сергеевич! — воскликнул он, поднимаясь. — Вот так встреча! А мы как раз о вас говорили. Скажите, вы не откажетесь рассказать, как написали свои песни? Мне ведь ужасно любопытно, откуда в человеке берется такое.

Я растерялся. Все заготовленные слова разом вылетели из головы. Я пришел извиняться перед великой княгиней, а как это сделать в присутствии цесаревича? Опуститься на колени, рассыпаться в покаяниях? Это сразу вызовет ворох вопросов у цесаревича и наша размолвка с Великой княгиней из «камерной» перейдет в разряд «общественных». Одно дело она рассказала о ней Юрию Федоровичу — не могла не рассказать, иначе бы как он понял, почему я перестал работать над проектом нашей реформы. И другое — вынести на обсуждение перед Николаем Александровичем. И в то же время отмолчаться я не мог.

Елена Павловна сидела в кресле у окна и молчала. Взгляд ее был спокоен и холоден, и в этом молчании я прочел ясно: «Ну-с, посмотрим, как ты теперь вывернешься».

Я перевел дух и поклонился цесаревичу.

— Ваше императорское высочество, — сказал я как мог ровно. — Я с радостью отвечу на все ваши вопросы. Но прежде умоляю позволить мне переговорить с Великой княгиней. Дело не терпит, и я боюсь, что потом уже не решусь.

Николай взглянул на меня с любопытством, потом перевел взгляд на Елену Павловну, словно спрашивая позволения. Та едва заметно кивнула.

— Ну хорошо, — легко согласился цесаревич. — Тогда я подожду вас в соседней комнате. И не вздумайте уйти, не рассказав про песни!

Он вышел, и дверь за ним мягко затворилась. Я остался наедине с великой княгиней. Тишина в комнате стояла густая, только потрескивали дрова в камине.

Я подошел ближе, опустился на одно колено и склонил голову.

— Ваше императорское высочество, — начал я тихо. — Я вел себя непозволительно. Не стану искать оправданий. Мне нет прощения за то, что я забыл, с кем говорю, и позволил себе тон, какого не потерпел бы ни один воспитанный человек. Прошу вас принять мои искренние извинения.

Елена Павловна ответила не сразу. Я чувствовал, как она смотрит на меня сверху вниз, и не поднимал глаз.

— Встаньте, Роман Сергеевич, — произнесла она наконец. — Стоять передо мной на коленях — это, пожалуй, даже чересчур.

Я поднялся. Она глядела на меня уже без прежнего холода, но и без тепла.

— Я принимаю ваши извинения, — сказала княгиня. — Но просто «простить» было бы слишком просто. Вы дерзки на язык — так оберните свою дерзость с пользой. Не против меня, а против недругов власти.

Она чуть подалась вперед.

— До меня дошли сведения о вашем предстоящем диспуте с Чернышевским. Так вот, если вы его выиграете, недопонимания между нами больше не будет. И я даже разрешу вам быть более раскованным в общении со мной, когда мы наедине. Вы человек живой, и я это ценю.

Она помолчала, и голос ее сделался жестче.

— Но если проиграете, то обязаны будете быть не просто почтительным. Вы не будете разгибать спины в разговоре со мной, даже когда мы на людях. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Я понимал. Фактически — признание если не в рабстве, то уж в полном подчинении — точно. Условие было жестоким, но честным.

— Я принимаю его, ваше императорское высочество, — ответил я твердо.

И впервые за все утро Елена Павловна улыбнулась — едва заметно, уголками губ.

— Тогда ступайте. Вас ждет цесаревич. И постарайтесь не заставлять его высочество скучать.

Я вышел из кабинета великой княгини и направился в соседнюю комнату, где меня дожидался цесаревич. Николай и правда не мог усидеть на месте: он мерил шагами ковер, то и дело поглядывая на дверь, и при моем появлении резко обернулся, как мальчишка, застигнутый за нетерпеливым ожиданием.

— Ну наконец-то! — выдохнул он. — Я уж думал, вы там до вечера.

Он усадил меня в кресло, сам сел напротив и подался вперед, положив локти на колени. Глаза его горели.

— Роман Сергеевич, я не шутил. Ваши песни — это что-то необыкновенное. Я много музыки слышал, но такой — ни разу. Скажите же, как вам удалось создать композиции, абсолютно ни на что не похожие?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Перед цесаревичем кривить душой не хотелось, но и признаваться, что взял их у музыкантов будущего — тоже не вариант. Поэтому остановился на уже привычном объяснении.