— Но ваши двигатели разные, так? — уточнил нахмурившийся Куропаткин.

— Точно так, — уверенно кивнул я.

— Тогда проблем не будет. И благодарю, что предупредили.

На том мы и расстались, обменявшись рукопожатием.

На лестнице я глянул на часы. Выходило почти впритык, но я еще успевал к переназначенному часу встречи с Генриком. Сев в карету, я велел Тихону гнать к Венявскому без промедления.

16 — 17 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского Собрания

Тихон выполнил мой приказ в точности, и к Венявскому я добрался почти к назначенному часу, опоздав буквально на пару минут. Но сильно я не расстраивался. На душе было спокойно оттого, что дело с патентом на двигатель сдвинулось с мертвой точки. Карета мягко качнулась в последний раз, и Тихон сообщил, что мы прибыли.

Венявский ждал меня в репетиционной. Едва я переступил порог, как он шагнул навстречу, и я, не откладывая, первым делом извинился.

— Простите, Генрик Иосифович, что заставил ждать. Пришлось задержаться, никак нельзя было иначе.

Причину я вслух называть не стал, но Венявский и не требовал. Он лишь кивнул, махнул рукой, давая понять, что пустое, и повел меня в зал.

Труппа уже была здесь. Музыканты поднимались мне навстречу, жали руку, старик Завадский по праву старшего похлопал по плечу. Я поздоровался со всеми, расспросил, как идут дела, и по лицам видел, что в целом люди довольны. Жизнь в столице у них наладилась: под началом Венявского, как я узнал тут же, они часто выступают в дворянских салонах — пусть и не такого высокого калибра, где бывал я, но все же стабильно, с заработком и без нужды.

Один Ульян Игоревич держался от них чуть в стороне и на мой вопрос только усмехнулся в усы.

— Я-то, Роман Сергеевич, все больше при деле, когда ваши песни играть надобно, — сказал он. — А так мой барабан не всякому салону по нраву. Бьет больно громко.

Я усмехнулся в ответ. Так и есть: старика привлекали лишь в тех случаях, когда требовалось сыграть мои вещи, те самые, что я пел перед императором. Для прочего репертуара его бой считали слишком дерзким.

Потом Венявский усадил меня, и разговор пошел о деле. Пусть в общих чертах он уже знал, что предстоит концерт перед цесаревичем, и музыкантам о том было известно, но всем хотелось подробностей: когда, что именно исполнять, какой репертуар я хочу представить.

Тут я решил быть честным до конца, хоть на большинство вопросов у меня самого ответов не имелось.

— Петь придется мои собственные песни, — сказал я. — Те самые, что были записаны в Воронеже Иваном Савичем. По конкретным срокам пока ничего сказать не могу. Но чем раньше закончим подготовку, тем лучше. Думаю, никто с этим спорить не будет.

В зале прошелестело понимание. Заставлять ждать наследника престола никто не хотел сверх необходимого. Да и рукопись с текстом моих песен уже успела разойтись по Петербургу, особенно по музыкальным кругам, так что для Венявского и труппы не стало новостью, что у меня есть еще вещи, кроме тех, что мы разучивали раньше.

Генрик, как всегда, перешел сразу к сути.

— Аранжировка есть? — спросил он.

— Есть представление, как они должны звучать, — ответил я. — А вот нотной записи и разбивки по инструментам пока нет.

— Это поправимо, — он чуть наклонил голову. — Я помогу. Сведем ваши задумки в партии, распишем, кому что играть.

Я согласился, поблагодарив. Это снимало с меня изрядный груз.

— И еще одно, — добавил я. — В некоторых песнях нужна женская партия. Если никто не против, я хочу привлечь для этого свою невесту.

Я не стал говорить, что вспомнил, как Насте понравилось выступать раньше, как у нее загорались глаза, когда она выходила к публике. И еще мне просто хотелось, чтобы у нас с ней было общее дело, а не так, что она целыми днями только и делает, что ждет меня дома.

Венявский на это кивнул без возражений.

— Добро. Помню ее голос, а потому буду безмерно рад услышать вновь. Тогда на первую репетицию приходите с ней. Послушаем, как в иных композициях вы будете звучать.

— Когда? — спросил я.

Он задумался на секунду, переглянулся с музыкантами.

— Давайте завтра. Сегодня воскресенье, вечером у нас выступление. Надо людям отдохнуть и настроиться, на долгий разговор времени сейчас у нас нет.

Я и сам видел: музыканты уже посматривали на часы, прикидывая, сколько осталось до вечера. Задерживаться надолго не стоило.

— Значит, завтра, — согласился я, поднимаясь. — Тогда и приду с Анастасией.

Мы еще раз обменялись рукопожатиями, и я вышел на улицу, сел в карету и велел ехать домой.

По дороге мои мысли свернули совсем в другую сторону. Дела на сегодня были сделаны: патент передан стряпчему, репетиция назначена. А значит, остаток дня можно потратить на отдых.

И тут я вспомнил про Туляковские бани. Давно я там не был, а ведь как давно хотелось просто попариться, выгнать из костей всю эту столичную усталость. День для того самый подходящий.

Вот приду домой, возьму своих девушек, и пойдем. А по пути можно и к Анне заехать — ее тоже с собой позвать, если она дома.

Я усмехнулся про себя. Настя наверняка обрадуется, а заодно и перестанет хоть на вечер думать о том, что я опять где-то пропадаю. Общее дело, общий вечер — то, что нам обоим сейчас нужно.

Петербург. Набережная Фонтанки

Князю Долгорукову докладывали утром, в его кабинете, при скупом свете двух свечей и топившейся печи. Докладчик — сухой, подтянутый офицер третьего отделения — говорил негромко, без лишних слов, и бумаги, которые он держал перед собой, не разворачивал, потому что знал их наизусть.

— Помимо наших людей, за Винокуровым следят еще и посторонние, — произнес он.

Василий Андреевич поднял на него тяжелый взгляд.

— Посторонние? — переспросил он.

— Так точно. Впервые мы это заметили, когда юношу доставили в Зимний дворец на встречу с государем. У ограды и на набережной крутились двое, кто среди наших наблюдателей не числится. Вели они себя умело: не приближались, в глаза не лезли, на одном месте не стояли. Но глаз с ворот не спускали.

— И чьи же это люди? — спросил Долгоруков.

— Пока не установлено, ваше сиятельство. Они исчезли, едва Винокуров покинул дворец. Наши люди попытались за ними пройти, но те оторвались. Работают не хуже наших лучших топтунов.

Князь помолчал, постучал пальцами по столу. Известие ему не понравилось. Слежка за Винокуровым — дело, которое он сам держал под контролем, и то, что рядом с его людьми крутится кто-то еще, означало: к юноше у кого-то есть свой интерес, о котором третье отделение не знает.

И тут в голову ему пришла мысль, от которой он нахмурился еще сильнее.

— А не персы ли это? — проговорил он задумчиво, будто обращаясь к самому себе. — Проверяют, насколько Винокуров соблюдает их тайные договоренности.

Офицер стоял молча, ожидая, когда князь продолжит.

— Ведь может статься, что договоренности эти существуют, — размышлял Долгоруков вслух. — Юноша отрицает, но кто поручится, что он не лжет? А раз так, могли персы приставить к нему своих людей? Следят, выполняет ли он то, о чем они условились.

Он поднялся и прошелся по кабинету.

— Усилить внимание к персидскому посольству, — распорядился он через минуту. — Понаблюдать, не появятся ли там те самые люди, что крутились у дворца. Если выйдут из посольства — сравнить с описанием. Двоих-то наших наблюдатели запомнили?

— Запомнили, ваше сиятельство.

— Хорошо.

Долгоруков вернулся к столу и взял верхний лист из папки, которую ему принесли ранее.

— Теперь второе, — сказал он. — Телеграмма.

Офицер понял, о чем речь, и подался вперед.