Александр II поднялся и прошелся по кабинету. Елена Павловна молчала, ожидая его слова.

— Хорошо, — произнес он наконец, остановившись у стола. — Завтра явитесь ко мне вместе с ним. Хочу лично посмотреть, как он развернул свои идеи в конкретные действия. И что готов ответить на критику.

Княгиня поднялась.

— Как прикажете.

— И велите ему подготовиться как следует, — добавил император, глядя на нее с прежней серьезностью. — Я хочу слышать не юношу, который ищет моей похвалы, а человека, который знает, зачем пришел.

Елена Павловна поклонилась.

— Он будет готов.

В Михайловский дворец Елена Павловна вернулась в скверном расположении духа. Ей хватило одного взгляда на прислугу, чтобы та поспешила скрыться в коридорах, не задавая лишних вопросов. Княгиня прошла к себе, сбросила накидку и застыла у окна, глядя на заснеженный сад, но не видя его.

Она думала, что в последнем разговоре Роман все понял. Что он наконец поведал ей все свои тайны, покаялся в знакомстве с Достоевским, и на этом дело закрыто. А выходило иначе. Император одним небрежным вопросом открыл ей то, о чем юноша умолчал.

Значит, жандармы действительно следили за ним. Это ему не показалось, и его догадка была верной. Вот только причина оказалась не в Достоевском, на которого указал Роман, а куда серьезнее. Персы. Бабизм. Аристократ, называющий Винокурова своим лучшим другом. Женщина сжала тонкие пальцы в кулак.

Она все поняла. Юноша не мог не осознавать истинной причины интереса третьего отделения. И оттого выдал ей «безопасный» вариант — писателя с сомнительным прошлым. Удобно, почти правдоподобно, а главное — ничего не объясняет. Он снова ушел от откровенности. Снова оставил ее в неведении, заставив выглядеть перед государем хуже, чем следовало.

— Как он мог⁈ — вырвалось у нее в пустоту комнаты.

Внутри бурлило негодование. Не столько из-за самих персидских связей — мало ли с кем сводит дорога молодого человека — сколько из-за того, что он посмел решать за нее, какую правду ей знать. В который раз! Она ввела его в свой салон, поручилась за него перед императором, вытащила из немилости. А он в ответ на доверие подсунул ей полуправду.

Елена Павловна дернула за шнурок звонка. Явившийся слуга послушно вытянулся у двери.

— Вызвать ко мне Винокурова, — приказала она сухо. — Немедленно.

Лакей замешкался на долю секунды.

— Ваше императорское высочество, Роман Сергеевич уже здесь, во дворце. Изволит беседовать с Юрием Федоровичем.

Княгиня медленно повернулась к нему.

— Тогда приведи обоих, — сказала она ледяным тоном. — И Винокурова, и Самарина. Сейчас же.

Самарин сидел за столом, склонившись над моей рукописью. Я вошел, поздоровался и положил рядом с бумагами несколько листов со своими тезисами. Юрий Федорович поднял на меня взгляд, кивнул на кресло и снова уткнулся в текст. Он дочитывал главу, водя по строкам кончиком карандаша, иногда останавливаясь и что-то помечая на полях.

Я молчал, не мешая. Смотрел на его лицо: хмурился он, но не так, как хмурятся, когда видят чужую глупость. Скорее как человек, который прикидывает, где еще можно докопаться до слабого места.

Наконец он откинулся в кресле и устало посмотрел на меня.

— В целом, Роман Сергеевич, работа цельная. Я доволен тем, что вижу. Остальное покажет практика — насколько жизнеспособным окажется ваш проект в деле.

Я кивнул. От Самарина это была высокая похвала, других он не раздавал.

— Я принес контр-тезисы, — сказал я и кивнул на свои листы. — По журнальным нападкам. Взглянете?

— Любопытно, — Юрий Федорович придвинул листы к себе и принялся читать, сразу уйдя в текст с головой.

Я сидел, наблюдая за ним. Первую страницу он прочитал быстро, вторую — медленнее, на третьей задержался, пошевелил губами, будто пробуя на вкус мою мысль про свободу выбора из Писания. Потом вернулся на страницу назад, что-то сравнил.

В этот момент дверь кабинета отворилась, и вошел слуга. Самарин поднял голову с неудовольствием человека, которого оторвали от дела.

— Ваше высокоблагородие, Роман Сергеевич, — проговорил слуга, посмотрев на нас по очереди, — ее высочество великая княгиня изволит ждать вас у себя. Немедленно.

Самарин бросил на меня короткий взгляд. Я — на него. По спине пробежал холодок, тот самый, какой бывает, когда понимаешь: случилось что-то, о чем ты пока не знаешь, но заранее чувствуешь произошедшие проблемы.

— Хорошо, — сказал Юрий Федорович, поднимаясь. — Идемте, Роман Сергеевич.

Я собрал свои листы, сунул в папку и вышел за ним. Шли молча. Коридор Михайловского дворца показался мне длиннее обычного, шаги отдавались от мрамора как-то гулко и зло.

Что могло понадобиться Елене Павловне так срочно? Я перебирал в уме: реформа готова, тезисы на руках, с Достоевским я встречи прекратил, как она и велела. Что еще?

Мы вошли. Великая княгиня стояла посреди комнаты, выпрямившись, как перед строем. Лицо ее было белым от сдерживаемой ярости. Она не предложила сесть.

Едва за нами закрылась дверь, она заговорила. Голос звенел, и в нем было то, чего я от нее еще не слышал — не холод, не обида, а настоящее бешенство.

— Вы снова солгали мне! — с этого она начала, глядя мне прямо в глаза. — В последний раз, здесь, в этом самом кабинете, вы уверяли, что причиной слежки стал Достоевский. Удобно! Красиво! Почти правдоподобно! А на деле — вы прекрасно знали, что все куда серьезнее.

От удивления и непонимания, я открыл рот, чтобы спросить — что она имеет в виду, но женщина взмахнула рукой, не дав мне вставить ни слова.

— Молчите! Персы, Роман Сергеевич! Бабиды! Аристократ, который величает вас своим лучшим другом! Вот что интересует третье отделение, а вовсе не ваши литературные знакомства! И вы это знали. Не могли не знать. И все равно подсунули мне версию поудобнее, чтобы я перед государем выглядела дурой, которая не знает собственного протеже!

Она говорила, не останавливаясь, и каждое слово хлестало наотмашь. Самарин стоял рядом, мрачный, и молчал.

— Я ввела вас в свой салон! — продолжала Елена Павловна. — Я поручилась за вас, вытащила из немилости, в которую вы сами впали из-за своей скрытности, дала вам дело, за которое другие отдали бы жизнь. И надеялась хоть на каплю благодарности! А вы отплатили мне полуправдой!

Она наконец перевела дух, но я видел: она еще не закончила.

— С меня довольно, — сказала княгиня уже тише, но оттого страшнее. — Больше вы можете не рассчитывать на мое покровительство. С таким отношением — нет. Я полностью разочарована в вас, Роман Сергеевич.

Она сделала шаг ко мне.

— Завтра перед императором вы будете защищать свой проект сами. Один. Если оступитесь — я вас поддерживать не стану.

Повисла тишина. Я стоял, полностью растерянный и ошарашенный, и смотрел на нее, пытаясь найти слова. Но она не ждала моих оправданий — она уже все решила.

— Можете идти, — бросила Елена Павловна, отвернувшись к окну.

Самарин тронул меня за локоть. Словно пребывая в мутной толще воды, я развернулся и вышел из кабинета, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

13 — 14 января 1860 года

Петербург. Михайловский дворец

Мы вышли из кабинета, и дверь за спиной закрылась с мягким, вкрадчивым щелчком. У меня создалось ощущение, что за мной заперли комнату, в которую больше не ждут моего возвращения. Самарин молчал, я тоже не находил слов. В ушах еще звенел голос Елены Павловны, и я шел по коридору, глядя под ноги, будто пол подо мной мог провалиться.

Как до такого дошло?

Я перебирал все по порядку, как перебирают рассыпавшиеся листы. Фаррух. Связь с ним стала для меня тем самым роковым набатом, поминающим мои хорошие отношения с Великой княгиней. Но я, при всем желании, не мог рассказать о нем Елене Павловне — не потому, что боялся, а потому, что это казалось мне делом совсем другого порядка.