Князь перелистал несколько листов, пробежал глазами по строчкам.

— С Великой княгиней Еленой Павловной он, стало быть, сошелся уже здесь, — сказал он не то спрашивая, не то рассуждая вслух.

— Да. Кроме нее и связи с контр-адмиралом Краббе, других сколько-нибудь заметных покровителей у него в столице не обнаружено. Сама Великая княгиня его работу если и читает, то без присутствия юноши. В основном он видится с Самариным в Михайловском дворце. С прочими — отдельных встреч, которые выходили бы за рамки обычных визитов, пока не отмечено. Впрочем, мы пока только начали работу, возможно, позже появится больше деталей.

Долгоруков откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— А труппа? Что говорят его люди? Вы их опросили?

— Так точно, ваше сиятельство. С членами бывшей труппы успели переговорить, — адъютант раскрыл свою записную книжку. — Музыканты в один голос твердят: прибыли в столицу лишь для выступления. Ни о какой реформе, ни о делах с великой княгиней, по их словам, до приезда и речи не было. Сам Винокуров, с их слов, ехал как артист — с песнями, с барабанной установкой, которую сам и придумал.

Князь помолчал, пожевал губу. Выходило складно, но он слишком хорошо знал, как гладко выходят наружу первые показания.

— Слишком уж в один голос, — заметил он негромко. — Впрочем, это может быть и правда. Провинциал ехал петь, а по дороге въехал в большую политику. Такое бывает. Но бывает и так, что песни — только прикрытие, а под них уже подложена работа на несколько месяцев вперед. Странно, что вообще Ее Императорское Высочество заинтересовалась этим провинциалом в таком деле. Или… через него она продвигает чьи-то чужие идеи? Выяснить!

Он вернул папку адъютанту, который при последнем слове князя щелкнул каблуками, подтверждая, что приказ принят к исполнению.

— Пока не будем спешить с выводами. Соберите еще сведений. Меня интересует, с кем Винокуров общался до отъезда в Петербург, кто ему писал, кто навещал в первые дни. Отправьте запрос в Царицын. И проверьте, не всплывал ли он где-нибудь прежде — в донесениях по Царицыну, в жалобах, в делах о беспорядках. Пусть даже мелочь. Обычно на мелочах-то бунтовщика или врага скрытого и можно подловить.

Адъютант поклонился.

— Слушаюсь. Когда прикажете доложить?

— Как наберется, — ответил Долгоруков. — Не подгоняйте. Мне нужны не догадки, а факты, помните об этом. Мы должны знать, кто эту дурь с вольным мужиком продвигает на стол к Его Величеству.

Мужчина кивком отпустил адъютанта и снова остался один. За окном все так же мело. Князь посидел с минуту, глядя в снежную крупу, потом пододвинул к себе чистый лист и сделал на нем две короткие пометы. Одна значила «Краббе», другая — «Царицын». И то, и другое следовало копнуть глубже.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Я решил последовать совету Самарина и позвал Настю с Александрой в ресторан. И пока ждал, когда девушки соберутся, внезапно меня навестил старик Завадский. За окном уже сгустились синие сумерки, и в комнате горела одна только лампа над столом, когда в дверь постучали. Тихон впустил его, не спрашивая разрешения — старика в доме знали и о моих теплых с ним отношениях ведали, хоть и виделись мы с ним нечасто.

Ульян Игоревич вошел осторожно, стащил с головы старую флотскую шапку, оббил снег с валенок еще в прихожей и только потом переступил порог. Я поднялся ему навстречу. Вид у него был такой, что я сразу отодвинул черновик: не тот случай, когда гость заходит выпить чаю.

— Присаживайтесь, Ульян Игоревич. Что случилось?

Он не сел сразу — постоял, переминаясь, как человек, который еще не до конца определился в своем поступке. Потом все же опустился на краешек стула, словно ненадолго, и посмотрел на меня из-под седых бровей.

— Роман Сергеевич, я к вам с тревожными вестями. Люди к нам приходили.

— Какие люди? — насторожился я.

— Из третьего отделения. Жандармы. Не в мундирах, а по-граждански, но я их сразу признал — у меня на таких глаз с флота наметан. Ходили по нашим, по труппе. Спрашивали.

Я почувствовал, как внутри все разом подобралось. Сел напротив, упер локти в колени.

— О чем спрашивали?

— О вас. Для чего в Петербург приехали, кто приглашал, что мы про вас знаем. Сначала будто бы о выступлении перед государем, а потом все сворачивали к вам. С кем вы водитесь, чем заняты, давно ли с великой княгиней сошлись. Мы, понятное дело, отвечали просто: приехали петь, а Роман Сергеевич наш — артист и сочинитель, других дел его мы не ведаем.

Завадский замолчал, покатал шапку в ладонях. Видно было, что ему не по себе.

— Вы уж простите, Роман Сергеевич, что так вышло. Врать мы не умеем, да и правду сказали, как есть. Но не к добру это.

Я встал, прошелся к окну. За шторой, на той стороне улицы, у фонаря никого не было — но теперь у меня был четкий ответ, кто там стоял вчера и ходил за мной весь день. Жандармы. Наружное наблюдение. Теперь все вставало на свои места: и человек в темном пальто, и второй, в сером, у афишной тумбы. Не воры, не люди Чернышевского, не кто-то из подчиненных Бисмарка. Своя полиция.

— Спасибо, что пришли, — сказал я, оборачиваясь. — Вы мне очень важную вещь сказали.

— Я вот и пришел предупредить, — Завадский поднялся, подошел ближе, но встал не рядом, а в шаге. — Вы будьте поосторожнее, Роман Сергеевич. Если уж третье отделение вами занялось, значит, что-то им не так. Сами подумайте: может, заподозрили вас в связях с кем неблагонадежным? С кем из их списков вы за последнее время видались?

После вопроса Ульяна Игоревича, в моей голове перед глазами тут же встало лицо Федора Михайловича — его кабинет, пахнущий табаком и свечным воском, его глухой, торопливый голос.

Достоевский. Вот кто сразу пришел мне ум. И не я один мог о нем подумать: слишком уж заметно было, что я к нему езжу, слишком часто мое имя стало звучать рядом с его именем. Он сам не раз говорил мне, что его прошлое — каторга, петрашевцы, приговор — тянется за ним, как тень, и что всякого, кто с ним слишком близко сойдется, эта тень рано или поздно коснется плеча.

— Наверное, есть о ком подумать, — ответил я уклончиво. — Спасибо, Ульян Игоревич.

Старик надел шапку, но уходить не спешил. Постоял еще, глядя на меня с той упрямой заботой, какая бывает у старых служивых к младшим.

— Вы уж держитесь, — сказал он наконец. — И помните: эти люди умеют ждать. Им главное в начале — не поймать, им главное — нагнать страху, чтобы вы потом сами во всех грехах покаялись. И настоящих, и мнимых. А вы страха не показывайте.

Я проводил его до двери, пожал сухую, жесткую ладонь. Когда за ним закрылась дверь, в квартире стало очень тихо. Я вернулся к столу, но за перо не взялся. Сел и долго смотрел на разложенные листы реформы, не видя в них ни цифр, ни строк.

Достоевский. Выходит, наша дружба, которой я так радовался, обернулась тем самым хвостом, что теперь висел за мной у фонаря. Но винить Федора Михайловича язык не поворачивался: он предупреждал, и не раз. Я сам выбрал не слушать. И вины за собой я тоже не вижу. Осталось решить — говорить ли ему о том, что за мной завели слежку, или не беспокоить лишний раз?

9 — 10 января 1860 года

Дорога от Царицына до Петербурга

Калач-на-Дону остался позади еще на второй день, и почтовый караван прошел его, не сбавляя хода. Арина успела только прижаться к холодному стеклу дилижанса, когда за окном поплыли крайние избы, а потом долго смотрела назад, на серую ленту дороги, будто город мог одуматься и вернуть их.

Дальше пошли деревни. Останавливались на ночь там, где крестьянские подворья пускали путников, и Арине это было внове. В доме отца она привыкла к другому: мягкая постель, теплая вода поутру, дверь в отдельную комнату. Здесь же спали вповалку, на жестких лавках и набитых сеном тюфяках, пахнущих дымом и старой овчиной. Первую ночь она почти не сомкнула глаз — прислушивалась к возне за стеной, к мышиному шороху под полом, к ровному дыханию чужих людей.