Получалось, что за тем же юношей стоит работа, от которой зависит участь десятков миллионов крестьян. Это не вязалось. Слишком велик разрыв между автором двух песен и человеком, которого великая княгиня допускает к подготовке реформы.

«Может, в этом и суть? — пришла в тот момент в голову мужчины мысль. — Русские решили отвлечь внимание от иных авторов будущей реформы, устроив вот такой эпатаж? Или дело в ином, и через этого юношу хотят продвинуть непопулярные идеи, под которыми не подписались иные государственные мужи?»

Бисмарк поднялся, прошел к окну. За стеклом, над Невой, вновь шел мелкий снег, ветер гнул дым над крышами. Но мужчина не привык строить выводы на одной журнальной заметке, а потому велел собрать о Винокурове все, что удастся: слухи, разговоры, переписанные наспех донесения. Времени с того поручения прошло достаточно, а сведения приносили частями, и их хватало, чтобы сейчас сложить общий контур.

Провинциальный дворянин, сын помещика. В Петербурге оказался по протекции адмирала Краббе. Вхож в салон Елены Павловны. Есть невеста и ее сестра. Скандал у Виельгорских, из которого юноша вывернулся не без участия великого князя Константина. И еще одна подробность: кузина, изгнанная из рода за связь с простолюдином. И этот Винокуров, судя по всему, принял ее под свой кров.

Вот это Бисмарк отметил отдельно. Он ждал, что опальная родня окажется для провинциала неудобным довеском, от которого спешат откреститься. Вышло иначе. Девушка пошла против воли родителей, но за ней не нашлось ничего крамольного — только любовь и решимость отстаивать ее до конца. Если это семейная черта, то она проглядывала и в самом Романе: тот тоже был готов держать свою позицию перед любым противником. Такое упрямство Бисмарк уважал.

Легшее на стол известие о предстоящем диспуте с Чернышевским было еще одним штрихом к характеру парня. И тогда Бисмарк перестал колебаться.

Юноша, едва выбравшийся из провинции, выходил на спор с человеком, которого читает вся мыслящая Россия. Не для того, чтобы покрасоваться — для этого хватило бы салонов и гостиных. А чтобы держать ответ перед публикой, которая не прощает слабости.

И Отто фон Бисмарк решил попасть в салон князя Одоевского. Он хотел увидеть Винокурова не в светской беседе, где тот мог прятаться за учтивостью, а в поединке. Посмотреть, как юноша держит первый удар. Как отвечает, когда ответ нужен сразу, а не после долгого раздумья. Умеет ли владеть собой, когда на него давит опытный оратор.

Если выдержит — с ним стоит свести знакомство ближе, чем одна короткая встреча у Елены Павловны. Если дрогнет — значит, и весь его прагматизм недорого стоит. Получится, что он просто «пешка», которую решили разыграть Великие князья и русский император. А с пешками серьезный разговор не ведут. Как и их мнение не спрашивают. И ждет юношу забвение, какое получила его кузина.

Бисмарк вернулся к столу, придвинул к себе журнал с заметкой и на полях карандашом поставил одно слово: «Одоевский».

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

Домой я вернулся с облегчением, несмотря на взятое обязательство перед цесаревичем. Едва переступил порог, как обе мои женщины вышли в прихожую — Настя с тревожным вопросом в глазах, Александра чуть позади, с Софьей на руках.

— Уладилось, — сказал я, не дожидаясь расспросов. — Ее Императорское Высочество приняла мои извинения.

Настя выдохнула и шагнула ко мне, обняла быстро, уткнувшись лицом в отворот сюртука. Александра кивнула сдержанно, но в уголках губ дрогнула улыбка. А еще — невыразимое облегчение, что из-за ее статуса у меня все же не возникло неразрешимых проблем.

Я стал снимать шинель и только тогда заметил, что в руке так и несу папку, которую успел сунуть мне слуга перед самым уходом из Михайловского дворца. Настя тоже обратила на нее внимание и подняла на меня вопросительный взгляд.

— Это от Самарина, — пояснил я, кивнув на папку. — Бумаги по реформе. Велели ознакомиться.

— Сейчас же примешься? — спросила невеста.

— Хоть глазами пройдусь. Дело не терпит.

Она не стала возражать. Просто взяла папку и отнесла в зал, пока я раздеваюсь. Через пару минут в прихожую вышла Александра и начала собирать Софью на прогулку. Девочка уже тянулась к дверям, пока моя кузина еще обувала ей башмачки. На улице хоть и шел снег, но их похоже это не смущало. Задерживаться в прихожей я не стал, пройдя в зал и оттуда слышал, как они еще возились с одеждой, как Софья смеялась чему-то, как хлопнула дверь, и в доме стало тихо.

Я сел за стол, развязал шнур папки и раскрыл ее. Бумаг было много, исписанных мелким почерком, с пометками на полях и вложенными записками. Кроме того тут же были документы из Саратова, занимавшие большую часть места. Вот за них-то я и взялся первым делом. Начал читать, водя пальцем по строкам, но вникнуть не успел.

В зал вошла Настя.

Она остановилась у дверного косяка, прислонившись к нему плечом, и посмотрела на меня так, как давно не смотрела — спокойно, открыто, с лукавой улыбкой на губах, от которой у меня внутри все сжалось. Волосы она успела перебрать, платье сидело на ней мягко, обрисовывая плечи и грудь.

— Не помешаю? — спросила она тихо.

— Ты? Никогда.

Она подошла ближе, обогнула стул и встала рядом, чуть касаясь бедром моего плеча. Я отложил бумагу, которую держал, и поднял на нее глаза.

— Я так рада, что все разрешилось, — проговорила она, глядя на меня сверху вниз. — Мы столько пережили за эти дни, что совсем забыли, когда в последний раз оставались вот так. Вдвоем.

Намек в ее голосе был более, чем прозрачен. Но я решил ее немного «прощупать», правильно ли понял ее.

— Сейчас мы и не совсем вдвоем, — усмехнулся я. — Александра с Софьей скоро вернутся.

— Значит, времени у нас мало, — ответила любимая, и все сомнения о ее намерениях у меня отпали. Настя провела ладонью по моей щеке, задержала пальцы на скуле. — И это, может быть, к лучшему.

Я поймал ее руку, поцеловал в запястье. От нее пахло лавандой и легким морозом, который она принесла из прихожей.

— Ты про что? — продолжил я дразниться, хотя все уже было понятно. Но этот флирт нам нравился обоим, правда затягивать Настя не стала.

— Про то, что я соскучилась, — сказала она просто. — По тебе. По нам. У нас столько всего было, что совсем не до этого. А теперь… — она не договорила, вместо этого наклонилась и поцеловала меня — мягко, не спеша, будто пробуя.

Я ответил на поцелуй, положил ладонь ей на талию и притянул ближе. Настя села ко мне на колени, обвила шею руками. Дыхание ее сбилось, щеки порозовели.

— Бумаги подождут, — прошептала она мне в губы. — А я — нет.

Я рассмеялся тихо, сам не зная чему, и подхватил ее под ягодицы. Она была теплой, живой, податливой, и от близости ее тела кровь бросилась вниз, в пах, как давно уже не было — резко, требовательно. Я усадил ее на край стола, смахнув локтем пару листов, но не остановился. Настя откинулась, опершись руками позади себя, и смотрела на меня глазами, в которых было требовательное желание.

Я встал между ее колен, провел ладонями по бедрам, задирая юбки. Под ними не было ничего лишнего — только гладкая горячая кожа. Она ахнула, когда я коснулся ее между ног, и тут же выгнулась навстречу.

— Не тяни, — попросила она, и голос ее дрогнул.

Я расстегнул брюки, заметив, как Настя впилась взглядом на то, что было под ними. Она вцепилась в мои плечи и дальше я медлить не стал. Вскоре оставшиеся на столе бумаги тоже полетели на пол. Упавшая чернильница забрызгала пол, но мы этого не замечали, полностью поглощенные друг другом.

— Любимая, — выдохнул я, не узнав собственный голос.

— Твоя, — ответила невеста и качнула бедрами особенно сильно.

На краткий миг мы забыли обо всем. Стол поскрипывал под нами, бумаги на полу шуршали, но нам было все равно. Настя запустила пальцы мне в волосы, потянула к себе, и я целовал ее шею, плечи, прикусывал мочку уха, пока она шептала что-то бессвязное. Платье сползло с ее плеча, обнажив грудь, и я накрыл ее ладонью, огладил сосок большим пальцем. Настя застонала, запрокинула голову.