— Приходи почаще, — попросила она. — А то одна я тут совсем.

— Ты заходи, обещала ведь наведываться, а сама в книжках сидишь, — попеняла ей Настя, отчего Аня смутилась.

Уже в дверях девушка обернулась и помахала на прощание сестре рукой.

Петербург. Набережная Фонтанки

Утром следующего дня в кабинете князя Долгорукова в бывшем особняке Кочубея, отданного третьему департаменту полиции, топилась печь, и от жарко прогретых кирпичей шло сухое тепло. Шеф жандармов сидел за столом, развернув свежий номер «Русского вестника», и читал, не поднимая головы, пока адъютант ждал у двери.

Статья в журнале Каткова била по реформе Винокурова ровно и зло. Автор упирал на то, что молодой провинциал, допущенный к делу освобождения крестьян, покушается на порядок, который держал деревню веками, и сам не понимает, какую мину подкладывает под государство. Автор называл проект «фантазией», «артельной утопией» и дважды употребил слово «либеральный» — с той особенной брезгливостью, с какой пишут о болезни.

Князь дочитал до конца, отложил газету и снял очки. О том, что некий Винокуров работает над еще одной версией проекта крестьянской реформы, Долгоруков узнал из журнала Краевского. Но мало ли кто над ней работает? Таких инициативных пруд пруди. Однако сам факт упоминания Винокуровым, что работу он ведет с подачи Великой княгини Елены Павловны, заставлял напрячься многих. Это — не частная инициатива, а более серьезный уровень. В тот момент князь не стал ничего делать, так как ему доложили о скором диспуте провинциала с либералом Чернышевским. И Долгоруков решил дождаться и посмотреть — как юноша проявит там себя. И вот до того, как прочитать «Русский вестник», князь ознакомился с тем диспутом. По всему выходило, что юноша к либералам не принадлежал. Но так ли это? Или изощренная попытка втереться в доверие к власти, а на самом деле с Чернышевским этот Винокуров не сошелся взглядами лишь по одному конкретному вопросу — своей песне? Ведь про реформу в их диспуте они не говорили.

— Либеральные взгляды, — протянул мужчина вслух, пробуя слова. — Если это действительно так, то и реформа его — суть непотребство, шаг против устоев и обычаев.

Об этом сам князь уже задумывался, когда впервые прочитал тезисы «реформы» провинциала. И то же самое говорилось в статье «Вестника», лишь подтверждая мысли Долгорукова и укрепляя его в своей правоте.

Он поднялся, прошелся к окну. За стеклом мело, дворник скреб мостовую, и скрежет доносился сквозь двойные рамы тонким, злым звуком.

Мысль князя была проста, и он не любил, когда ее усложняли. Крестьянин, отпущенный на волю с землей и артельным капиталом — это крестьянин, которого уже не прижмешь одним окриком. Дать крестьянину возможность самому решать, куда податься — значит, потерять над ним контроль. Долгоруков с Муравьевым и Княжичем сами еще в прошлом году подали собственный проект — умеренный, выверенный, оставляющий помещику и власти всю полноту контроля. Но тот проект отложили, положили под сукно, а теперь на его место вползает вот это — юношеская фантазия о свободном мужике. Свободный мужик — это неподконтрольный мужик. Не подконтрольный — значит, потенциальный бунтовщик. А против всяких бунтовщиков князю по долгу службы положено бороться. И выходило, что юноша готовит почву для создания целой армии таких «бунтовщиков».

— Соберите на Винокурова подробное досье, — приказал он адъютанту, не оборачиваясь. — Все, что о нем известно: происхождение, связи, петербургские знакомства, откуда берет деньги, с кем встречается. Меня не интересуют сплетни — только факты. С кем он на самом деле близок, кто за ним стоит.

Он помолчал, постучал пальцем по подоконнику.

— И поставьте слежку. Наружную. Каждый визит, каждое письмо на почтамте, каждый выход из дома — все должно ложиться в отчет. Юноша, который с такой легкостью переписывает устройство деревни, рано или поздно покажет, кто направляет его руку. Действительно ли это Великая княгиня решила расшатать старые устои, или же он лишь прикрывается ее именем.

Адъютант кашлянул.

— Осмелюсь спросить, ваше сиятельство: насколько подробно вести наблюдение? Гласно не задерживать?

— Не задерживать, — князь вернулся к столу и снова взял газету, будто хотел перечитать то место, где говорилось о либеральных взглядах. — Но наблюдать и без стеснения. Пока он только пишет. Но пусть в его доме знают, что за дверью есть глаза. Иной раз одного этого довольно, чтобы человек одумался. А если не одумается, то может начать дергаться. Совершать ошибки. И приведет нас к тому, кто ему такую ересь в голову вложил.

Долгоруков сел, поправил манжет и кивнул адъютанту:

— Ступайте. Досье — через неделю. Первый отчет о слежке — завтра к вечеру.

Адъютант поклонился и вышел. Князь Долгоруков остался один. В кабинете снова стало тихо, только дрова потрескивали в печи. Он еще раз взглянул на разворот «Русского вестника» и подумал, что журналист у Каткова, при всей своей желчности, оказался на диво наблюдателен: его статья позволила князю определиться в своем мнении и взять Винокурова в работу, не дожидаясь, пока тот наделает настоящих бед.

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

На следующее утро я поднялся затемно и сел за стол, едва ли не раньше, чем в доме завозились. Перо скрипело по бумаге ровно и привычно. Вчера я не закончил работу с наполнением всех глав нужными цифрами, да и невозможно это было сделать в одиночку, да еще гусиным пером. Слишком много данных, которые нужно не просто переписать, а обдумать в процессе, рассортировать их по столбцам, а иногда так и формулы привести.

Цифры из саратовских ведомостей ложились в строки одна за одной: число дворов, размеры наделов, недоимки, средний урожай. Вроде и то же самое, что вчера, но в каждой главе акцент делался на разные аспекты. Вчерашнее удивление от телеграммы о приезде Петра Егоровича отступило, заслоненное простым и ясным делом. Я снова был в работе, а работа, как всегда, успокаивала.

К полудню черновик разросся на добрый десяток листов. Я перечел написанное, остался недоволен двумя местами, где цифры спорили с общим расчетом, переправил, перебелил начисто и понял, что с этим уже можно идти к Самарину. Да, заполнено далеко не все, зато я могу показать, что работа ведется, да и мог какие-то моменты упустить из вида.

Собрался я быстро. Тихон подал шинель, я сунул папку под мышку и вышел. Мороз стоял сухой, колкий, от Невы тянуло ледяной сыростью. До Михайловского дворца я добрался без приключений, поднялся по знакомой лестнице и велел доложить о себе.

Юрий Федорович томить меня ожиданием не стал, принял в той же комнате, где мы работали прежде. У окна горела лампа, хотя день был в разгаре — свет в Петербурге в январе скупой, серый, и от него за столом всегда хочется живого огня. Мужчина сидел над бумагами, но, увидев меня, отложил перо и указал на стул напротив.

— Ну-с, показывайте, что наработали.

Я развязал папку и выложил листы. Самарин взял их, пробежал глазами сперва по верхам, потом вчитался. Некоторое время в комнате было слышно только, как он переворачивает страницы да потрескивает фитиль лампы.

— Добротно, — сказал он наконец. — Местами сыро, но остов уже держится. А где же саратовские сводки по грамотности? Вы же хотели учесть и этот момент.

Вот оно. Я ждал этого вопроса и все же, когда он прозвучал, почувствовал, как по спине проходит нехороший холодок.

— Тут я должен признаться, Юрий Федорович, — сказал я, глядя ему прямо в лицо. — Часть документов утрачена.

Он поднял бровь.

— Как утрачена?

— Случай, — ответил я осторожно, — то, что нельзя предугадать. Во время работы отвлекся, дернул рукой, и чернильница опрокинулась на листы. Увы, так вышло. Восемь листов со статистикой по Саратовской губернии пришли в негодность. Остальное цело. Я восстановил, что смог, по памяти и по другим выкладкам, но точных цифр по грамотности у меня нет.