— Садитесь, Роман Сергеевич, — сказала она, по-прежнему глядя в окно.

Я сел. В кабинете было тихо, только дрова потрескивали. Вид великой княгини давал мне понять, что она чем-то весьма недовольна.

Тут женщина обернулась, и мои опасения подтвердились. Взгляд у нее был не злой, но тяжелый — так смотрят, когда уже не собираются тратить время на учтивости.

— Я позвала вас не для того, чтобы распекать, — начала она. — Хотя, признаться, у меня было и такое намерение. Вы работаете над делом государственной важности. Это значит, что с того дня, как ваше имя попало в бумаги комиссии, за каждым вашим шагом следят. Не одна пара глаз — десятки. Иные смотрят с интересом, иные с надеждой, а есть и такие, кому ваша работа поперек горла.

Она подошла к столу и взяла стопку журналов.

— Вы видели уже две статьи, которые вам показывал Самарин. Это не все.

Она положила журналы передо мной. Я узнал две обложки — те самые, что уже видел. Но под ними лежали новые номера, и на развернутых страницах я заметил пометки красным карандашом.

— Вот здесь. Читайте.

Я взял верхний журнал. Статья была короткая, злая. Автор, подписавшийся одними инициалами, разбирал мое предложение об артелях и называл его «пустой затеей человека, никогда не пахавшего землю». Во втором номере писали иначе, но вывод был тот же: реформа, сочиненная в петербургской гостиной, крестьянину не нужна и вредна.

Я отложил журналы.

— Я понимаю, — сказал я. — Возражений будет еще больше, а не меньше.

— Возражений, — повторила она, — бояться не надо. Бояться надо того, что стоит за ними. Каждое ваше неосторожное слово, каждое сомнительное знакомство, каждая ваша тайна — все это рано или поздно вытащат на свет и обернут против вас. И против дела, которое вы ведете.

Она помолчала.

— Поэтому у вас не должно быть от меня тайн. Совсем. Вы слишком мало пробыли в Петербурге, чтобы понять, как здесь работает молва. То, что вы скрываете сегодня, завтра вам припомнят как преступление.

Я смотрел на красные пометки в журнале и молчал.

— Или вы забыли, чем закончилась ваша скрытность в прошлый раз? — спросила она тише.

Я не забыл. Тогда я утаил, что Александра — моя кузина, и это стоило мне руководства проектом. Примирение далось потом дорого.

— Помню, — ответил я.

— Тогда я вас слушаю, — она села в кресло напротив и сложила руки на подлокотниках. — Самарин доложил мне, что за вами ходят люди третьего отделения. И что вы сами связываете это с неким знакомством. Я хочу знать, с кем вы водитесь.

Я выдержал ее взгляд. «Сдавать» писателя не хотелось, но тянуть было хуже. Если она и без того все решила, молчание теперь выглядело бы не осторожностью, а глупостью.

— Федор Михайлович Достоевский, — сказал я.

Она не удивилась. Только чуть поджала губы.

— Продолжайте.

Я рассказал. Все, как было: что познакомился с Федором Михайловичем вскоре после приезда, что человек он непростой, но в наших разговорах не было ничего, кроме литературы и вопросов веры. Что именно он помог мне отработать тезисы перед диспутом с Чернышевским — как он посоветовал мне сделать упор на душе человека, уводя разговор от социальных проблем общества.

— Если бы не Федор Михайлович, то я бы защищался иначе, — сказал я. — Влез бы в спор на чужих условиях и скорее всего проиграл.

Елена Павловна слушала молча, не перебивая.

Решив, что раз уж начал говорить, то следует идти до конца, я упомянул и еще один факт нашего сотрудничества:

— Также он помог мне с публикацией «крестоловицы». Свел с Некрасовым, и тот напечатал ее.

Великая княгиня подняла бровь.

— Что за «крестоловица»?

Я объяснил: игра, в которую складываются слова, записанные в сетку, по буквам, в пересечениях. Для меня это была забава, способ занять голову в дороге, но Некрасов увидел в ней пользу для грамотности и взял в журнал.

— Я слышала что-то такое, — медленно проговорила Елена Павловна, — но прошла мимо. Стало быть, это ваша затея.

Она выпрямилась, и впервые за весь разговор в ее лице мелькнуло что-то похожее на живой интерес, а не на разбор.

— Покажите мне эту игру, — велела она. — Не сегодня. Принесете как-нибудь, когда будет случай. Я хочу взглянуть сама.

Я кивнул.

— Непременно. Впрочем, в одном из номеров «Современника» должен быть опубликован первый выпуск.

Но это минутное отвлечение прошло, и Елена Павловна снова стала строга, и голос ее отвердел.

— Вот что, Роман Сергеевич. Оставьте пока все это. Ваше знакомство с Достоевским я услышала и оценила, что вы наконец сказали правду. Но сейчас оно вредно — и вам, и делу. Человек этот у жандармов на дурном счету, и ваша близость к нему дает им повод присматриваться к вам уже не из одного любопытства.

Она поднялась, и я встал следом.

— Поэтому вы временно прекратите с ним всякое общение. Ни писем, ни записок, ни визитов. До тех пор, пока я не скажу иначе. Это не просьба, Роман Сергеевич. Это условие.

Я хотел возразить — и не нашел слов. Потому что возражать, в сущности, было нечем: она была права. Мне пора выбрать — или трудиться над реформой без препон, или же забыть уже о поручении великой княгини, и вот тогда меня оставят в покое.

— Я понял, — сказал я.

— Теперь о жандармах, — женщина подошла к камину и встала, глядя на огонь. — Если за вами следят лишь из-за этого знакомства и из подозрительности, я помогу эту подозрительность развеять. У меня найдутся для этого свои способы. Но сделаю я это лишь в том случае, если вы будете со мной откровенны — полностью, без оговорок и без того, чтобы я узнавала важное от Самарина раньше, чем от вас.

— Я буду, — ответил я.

— Надеюсь на это.

Она помолчала, потом негромко добавила:

— Идите. И держитесь от Федора Михайловича подальше — ради него самого, если не ради себя.

Я поклонился и вышел. Тяжелый вышел разговор. И вновь меня щелкнули по носу — быть самостоятельным в большой игре и политике мне пока точно не по плечу.

Петербург. Набережная Фонтанки

Князь Долгоруков сидел в кабинете, когда адъютант внес две папки. Первая, тонкая со стопкой вложенных телеграмм, пришла из Царицына; вторая, потолще, была составлена накануне в канцелярии третьего отделения — сводка о петербургских контактах Винокурова.

Василий Андреевич развязал бечевку, разложил листы перед собой и начал читать с самого начала, не торопясь. Царицынский жандарм докладывал обстоятельно, как человек, который хочет выслужиться: где живет молодой дворянин, из какого рода, чем владеет отец, кто у него в доме. Но дальше начиналось то, ради чего стоило тратиться на эту переписку.

Винокуров, оказывается, всячески потворствовал крестьянам в родовом поместье. Купил на собственные средства конные сеялки и жатку, ввел сменный график работы для них, потратился на транспорт для доставки крестьянских детей к приходской школе — чтобы те получали образование. А самое важное — чуть не отправил целого князя на каторгу из-за какой-то крепостной!

Но будто этого мало. В своем имении Винокуровы держат при себе персидского работника, которого привез из-за моря для юноши персидский аристократ. Жандарм писал об этом глухо, но Долгоруков умел читать между строк. Для него все складывалось в одну картину: юноша заигрывает с чернью. Заигрывает так, как это делают люди одного пошиба — с убеждением, что мужику надо дать ход, распрямить ему спину. Иначе с чего бы молодому дворянину якшаться с крепостными и привезенным из Персии чужеземцем?

Вот кстати о нем. Особое внимание в отчете было отведено персидской связи. В Царицыне Винокуров сошелся с персидским аристократом, промышляющим торговлей, который величал его лучшим другом. Рисовал для иностранца портрет, по словам жандарма, «блудливого содержания». Потом писал картины для друзей этого аристократа. И вот из-за простых картин этот аристократ привез ему из Персии работника? Очень сомнительно! Долгоруков отложил лист и прищурился. Картины сомнительного содержания для персов, дружба с одним из них, которого подозревают в последовании учению бабизма, все это добавляло юноше тех штрихов, какие крайне не нравились верному императору служаке.