Я отметил это. «Шепнули фамилию». Значит, возможно действительно не сами додумались. Заказ был. Вопрос — от кого.

Спрашивать в лоб я не стал. Эти двое не ответят, а если ответят — то ровно то, что им велено мне сообщить. Так что я просто откинулся на спинку и смотрел в окно, на знакомый двор, который только что чуть не стал началом моей дороги в ИВС.

Мы сделали круг по двору и остановились почти там, где стояла моя «Киа». Она торчала с включённой аварийкой, перегораживая въезд, и какой-то мужик на «Логане» уже нетерпеливо притормаживал рядом, не понимая, объезжать или сигналить.

— Так, — Игорь кивнул на мою машину. — Шуруй домой. А то стоишь поперёк, людям мешаешь, сейчас весь двор тут соберётся.

— Спасибо ещё раз, — сказал я.

— Да не за что пока. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Завтра утром заберём тебя. Шеф поговорить хочет.

Я приподнял бровь. Молча, но вопрос был очевиден.

— Захаров, — сказал Игорь.

Внутри у меня что-то напряглось и одновременно встало на место. Значит, угадал. И значит, серая «Шкода» в хвосте — это была его, захаровская, опека. Майор копал под меня по чьему-то заказу, а Захаров, выходит, держал меня под колпаком с другой стороны. В том числе и защищал. Я для него — носитель тех бумаг, которыми заинтересовались «сильно выше». Терять меня в местном ИВС по сфабрикованной статье ему было ни к чему.

Логично. Холодно и логично, как всё у этого человека.

— Хорошо, — сказал я.

Игорь протянул руку. Я пожал — ладонь сухая, крепкая, без выпендрёжа. Александр обернулся и тоже подал руку через спинку. Аура у обоих так и осталась ровная, без скачков. Им всё это — рабочий день. Вытащили объект из-под дурной подставы, объект цел, объект завтра поедет к начальству. Будни.

Я вышел, сел в свою «Киа». Выключил аварийку, тронулся, загнал машину на условно своё место у бордюра. Мужик на «Логане» наконец проехал, недовольно газанув.

Серая «Шкода» неспешно выкатилась со двора и растворилась в потоке на Ворошилова.

Домой я поднялся как обычно пешком. Лифт в нашей хрущёвке отсутствовал как класс, а сейчас мне эти три этажа были даже кстати — дать ногам работу, чтоб голова немного утихла.

В прихожей я не стал включать свет. Опустился прямо на пол, спиной к стене, рядом с ботинками и старой Гениной тумбочкой для обуви. Сидел в темноте, в одной рубашке, и слушал, как за стенкой дяди Коли привычно бубнит телевизор.

Попался. Вот так просто попался.

Я гонял эту мысль и не мог от неё отделаться. Полгода я строил из себя стратега. Письма из Катманду, флешка, многоходовки с Орловым, шахматы с Каспаряном и Дроздовым. Считал себя умнее всех вокруг. А какой-то жадный майор с пистолетом за пазухой чуть не упаковал меня в обезьянник за двадцать минут. И упаковал бы, если бы не люди Захарова, которые висели у меня на хвосте всё это время, а я их даже не каждый раз отслеживал.

Самое смешное — я расслабился именно тогда, когда вытащил из ямы чужого человека. Психотерапевт со своей проблемой. Я ей про деформацию рассказывал — «вы про чужие машины всё видите, а под своим капотом нет». И тут же сам в эту яму и свалился. Вижу чужие подставы за версту, а как собственную дверь не запер — не заметил.

Зараза.

Я невесело усмехнулся в темноту. Тело Гены, законопослушное, выученное с детства бояться человека с полосатой палкой, сработало автопилотом. А Макс, который должен был держать оборону, в этот момент умилялся карамели во рту.

Ладно. Урок усвоен. Дорогой урок, даже с наручниками, но усвоен.

Был и второй вопрос, поинтереснее. Почему от Захарова такая защита?

Майор работал по заказу — это все же очевидно. Кто-то шепнул ему фамилию Петров. Каспарян, скорее всего; после катмандуйских писем у него должна была начаться паника, а заказать наглого таксиста через знакомого мента в провинции — дёшево и сердито. Засунуть меня в СИЗО, отрезать от внешних знакомых, от телефона. И давить.

А Захаров вместо этого ставит за мной хвост и в нужный момент вытаскивает. Не потому что добрый. Захаров не добрый, у него аура как зеркало стали. Я ему нужен. Целый, на свободе, при памяти и при бумагах. Я для него — ниточка к крупной фигуре, которой заинтересовались наверху. И он эту ниточку бережёт.

Значит, завтрашний разговор будет про это. Про флешку. Вернее бумаги. Про то, что он от меня хочет дальше. И, возможно, про то, чего он мне не договаривает.

Я поднялся с пола, охнув по-стариковски — отсиделось всё, что можно.

В голове всё ещё крутился телефон с трещиной и пропущенный от Леры. Я достал аппарат. Экран зажёгся через паутину, но работал. Лера звонила трижды.

Звонить ей сейчас, и рассказывать, что меня чуть не приняли с подброшенным стволом? Нет. Не по телефону, и не сегодня. Она и так после истории с Ингой держится на тонкой ниточке. Я набрал короткое: «Прости, был занят, всё нормально, завтра наберу. Целую». Отправил. Подумал и добавил: «Не переживай». Хотя сам прекрасно знал, что эта приписка работает ровно наоборот.

Телефон тут же откликнулся: «Ты живой там вообще? Я волновалась. Еще и ветровку у меня оставил». И через секунду красное сердечко.

«Живой. Очень живой. Спокойной ночи, Лер».

Убрал телефон. Разговор с Толяном про завтрашнюю запись отменялся сам собой — какая запись, если меня с утра увозят к Захарову. Напишу ему утром, что задержусь.

Я стянул рубашку, бросил на стул. Тело ныло — не от побоев, побоев не было, а от напряжения, которое держало меня все эти двадцать минут во дворе. Спина, шея, запястья, где сидели браслеты. Кожа на запястьях слегка саднила, остался розоватый след. Я потёр его и пошёл в душ.

Горячая вода била по шее, и я стоял под ней, пока не отпустило. Думать ни о чём не хотелось. Хотелось просто стоять и чувствовать, как с плеч сползает эта дрянь.

После душа я заглянул в холодильник. Готовить — ноль желания. Отрезал хлеба, положил сыр, толстый кусок варёной колбасы, которую покупал на прошлой неделе. Заварил чай покрепче. Съел этот бутерброд стоя, у окна кухни, глядя во двор, где у соседнего подъезда никто не стоял. Серая «Шкода» уехала, и без неё двор казался уже каким-то непривычно пустым.

Чай обжигал. Колбаса была так себе, хотя и не дешевая, но сейчас сошла за деликатес. Я доел, ополоснул кружку и тарелку, поставил на сушилку.

Спать.

Лёг на диван, тот самый, с торчащей пружиной под топпером. Уставился в тёмный потолок. Где-то под потолком висела мысль, что надо бы продумать завтрашний разговор, заготовить ответы, прикинуть, что Захаров спросит и что я отвечу. Стратег внутри лениво поднял голову и тут же опустил обратно.

Завтра. Всё завтра. Сегодня я уже один раз доигрался в умного. На сегодня хватит.

Уснул я быстро. Без кошмаров, что для меня в последнее время было уже почти нормой, хотя я к этому всё никак не привыкну.

Телефон зазвонил в семь тридцать. Резко, даже можно сказать неожиданно, прямо у самого уха — я с вечера бросил его на пол рядом с диваном.

Я нашарил аппарат, глянул на экран сквозь трещины. Незнакомый номер, московский.

— Да.

— Геннадий, доброе утро. — Голос Игоря, ровный, бодрый, будто и не было вчерашнего двора. — Мы внизу. Ждём.

Я сел на диване, провёл ладонью по лицу. За окном уже было апрельское утро, светлое и нежаркое.

— Спускаюсь, — сказал я.

Положил трубку. Посидел секунду, собирая себя в кучу. Потом встал, плеснул в лицо холодной водой в ванной, натянул вчерашние брюки и свежую футболку, сверху накинул куртку — ветровка-то так и осталась у Леры в офисе.

В прихожей я задержался на секунду перед зеркалом. Лицо у Гены было помятое, со складкой от подушки на щеке, но без синяков под глазами, которые ещё пол года назад тут жили постоянно. Я провёл рукой по подбородку — щетина. Бриться времени не было.

— Ну что, поехали, раз вызывают, — сказал я отражению.