Нет. На Мальдивы я не повезу никого и никогда. Меня там убили. Пусть это было другое тело, другая жизнь, другой человек по документам — но я-то помнил вкус той воды, заливавшей лёгкие. Я мысленно вычеркнул их жирной чертой и больше к ним не возвращался.

Нужно было что-то спокойное и тёплое без лишней истории за плечами. Решу потом, ближе к делу, когда паспорт ляжет на руки. Главное — он будет. Через пять рабочих дней.

Я закрыл ноутбук. День только начинался, а у меня была ещё одна встреча, которую я сам себе назначил и которой, признаться, немного робел.

Романову я позвонил уже спускаясь вниз, и он ответил так, будто ждал звонка месяц.

— Геннадий. Рад тебя слышать.

— Добрый день Дмитрий Андреевич! Я тут в столицу собираюсь, думаю, не заскочить ли к вам на чай?

— Заезжай, конечно. С двух я буду в офисе, как раз освобожусь. И чаю попьём — сестра из Воронежа привезла, настоящий, с чабрецом, не из пакетиков.

Офис «РомТеха» находился в крепком советском здании, переделанном под бизнес-центр без особого шика. Никакого стекла до неба, никаких ресепшенов с подсветкой. Обычный коридор, обычные двери с табличками, запах старого линолеума и чьего-то обеда из микроволновки. Мне это, как ни странно, понравилось. Человек, делающий промышленные фильтры для вентиляции, не нуждался в мраморе. Он нуждался в станках и контрактах.

Романов встретил меня в дверях кабинета в сером свитере поверх рубашки — без галстука, по-домашнему. Нос с горбинкой, точно такой же, как у меня теперь. Каждый раз, когда я его видел, меня слегка вело от этого сходства. Будто в кривое зеркало смотришь, только зеркало показывает тебя через тридцать лет.

— Проходи. — Он пожал мне руку, и интерфейс выдал глубокий сапфир, спокойный, ровный, с тёплой янтарной ниткой по краю. Боли в нём стало заметно меньше, чем при первых встречах. На языке осело что-то медовое, с лёгкой горчинкой. — Садись. Сейчас чай организую.

Кабинет был под стать зданию. Большой стол, заваленный папками и распечатками, кульман у стены, на полках — образцы фильтров, какие-то железяки, модель вентиляционной установки в разрезе. На подоконнике — чайник и две кружки. Романов сам залил кипяток, сам бросил заварку из жестяной банки без этикетки, сам разлил.

— Держи. — Он протянул мне кружку. Простую, белую, с трещинкой у ручки. — Осторожно, горячий.

Я отхлебнул. Чай был и правда хорош — насыщенный, с травяным духом, чабрец чувствовался отчётливо. После того пойла из растворимых пакетиков, которое я гонял литрами, это было как глоток из другого мира.

— Хороший, — сказал я честно.

— Тамара собирает. — Он сел напротив, обхватил свою кружку ладонями. — Сестра. У неё под Воронежем дача, она там травы сушит. Каждый раз мешочек мне передаёт. Я уж и раздаю, и сам пью — не убывает.

Мы помолчали. Тепло, без неловкости. С Романовым мне почему-то молчалось легко, чего я раньше за собой не замечал.

— Дмитрий Андреевич, — начал я и сам удивился, что назвал его по имени-отчеству, хотя мы вроде перешли на «ты». — Я к тебе не просто чаю попить.

— Я понял. — Он поставил кружку. — Говори.

Я не планировал выкладывать всё. Шёл с мыслью рассказать кусок, объяснить. Но он сидел напротив, ровный, спокойный, со своим сапфиром и чабрецом, и я вдруг понял, что хочу сказать. Впервые за всё время кому-то, кроме бабушки, открыть карты — пусть не до конца, пусть без истории про переселение, но по делу, по тому, что творится вокруг меня прямо сейчас.

— Помнишь, ты мне дачу предложил? Когда я как снег на голову упал.

— Помню. Ключи в ключнице, код я тебе скидывал. Охрану предупредил. — Он чуть прищурился.

— Так вот, там живёт женщина. Светлана, двадцать три года. С ребёнком, ему около года.

Романов молчал, ждал.

— Это не моя женщина, я уже говорил. — Я отхлебнул чаю, собираясь с мыслями. — Это длинная и паршивая история. Есть у нас в Серпухове депутат. Дроздов. Владеет сетью автосервисов, держит полгорода под собой. Светлана работала у него в доме гувернанткой. Пока его жена была в санатории, он её… — я подбирал слово, — снасильничал. А потом, чтоб концы спрятать, уволил по статье, сфабриковал хищение. Её заявление в полицию просто исчезло. Растворилось. У него там всё схвачено.

Лицо Романова не дрогнуло, но сапфир в ауре пошёл рябью, по краю плеснуло ржаво-красным. Злость. Холодная, не суетливая.

— Она родила, — продолжил я. — Полтора года пряталась. Ей помогала, как ни странно, жена этого Дроздова. Елена. Тайком снимала ей квартиру, возила лекарства, деньги. А теперь Елена сама хочет от мужа уйти, и стало опасно. Дроздов начал что-то подозревать. Его люди крутились у дома, где жила Светлана. Надо было её вывозить. Срочно и без следов.

— И ты её вывез. На мою дачу.

— На твою дачу. Через три пересадки, чтоб хвост не привести. — Я посмотрел ему в глаза. — Прости, что не объяснил тогда сразу. Не хотел тебя впутывать, пока сам не пойму, во что лезу.

Романов медленно покачал головой.

— Дурак ты, Геннадий, — сказал он без злости, тепло даже. — Я тебе дачу отдал не для того, чтоб ты передо мной потом отчитывался. Отдал — значит пользуйся. Хоть цыган табором селил бы, моё дело сторона. — Он помолчал. — А то, что женщину с ребёнком от такой мрази спрятал, — это правильно. Тут и думать нечего.

Я рассказал ему остальное. Не всё — про Каспаряна и флешку смолчал, это была совсем другая, опасная для него территория. Но про Дроздова выложил до дна.

Про то, что у Гены был свой сервис. «Гена-Сервис», маленький, в промзоне. Что Дроздов хотел эту землю под свой комплекс и присылал шестёрку с предложением продать. Что Гена отказался. И через неделю сервис сгорел — «короткое замыкание», ага, как же. А в подсобке в ту ночь остался Лёха. Лёшка Курочкин, двадцать пять лет, единственный мастер и единственный настоящий друг. Угорел. Оставил вдову Олю и пацана Тёмку, которому теперь отец машинки чинит на небе.

Романов слушал, не перебивая. Кружку отставил, руки сложил на столе. Сапфир в его ауре теперь горел ровным глубоким светом, и по нему всё ярче проступала ржавчина — не вспышками, а спокойным таким, основательным накалом. Так злятся не от обиды. Так злятся от несправедливости.

— Я этого Дроздова дожимаю, — закончил я. — Через адвоката, через прессу, через папку на него, которую собрал юрист. Поджигатель сидит в СИЗО, дал показания. Шестёрка под подпиской. Я хочу, чтобы он ответил. Не только за бизнес — за Лёху. И чтоб Светлану с ребёнком оставили в покое навсегда.

В кабинете стало тихо. За окном гудела Москва, где-то в коридоре пиликнула микроволновка.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Романов заговорил медленно, веско. — Я думал, ты ко мне с бизнесом придёшь. С ангаром своим, с деньгами на стройку — я ж видел, как у тебя глаза горели, когда про тендеры говорили. Думал, попросишь вложиться или свести с кем. А ты вон с чем пришёл. — Он покачал головой. — Мстишь не за себя. За друга мёртвого, за бабу опозоренную, за пацана без отца. И денег с этого тебе никаких.

— Никаких, — подтвердил я. — Скорее наоборот, в минус.

— Вот за это и уважаю. — Он посмотрел на меня прямо, и сапфир его теплел на глазах, янтарная нить разрасталась, забирала холод. — Бизнес — дело наживное. Сгорел один сервис — построишь три. А вот за друга вступиться, женщину защитить — это не каждый. Это, Геннадий, кровь. Это от матери твоей в тебе. Светка такая же была — тихая, а упрямая, за своё стояла насмерть.

Меня кольнуло. От «Светка» — потому что для меня-то Светлана была просто матерью Гены, женщиной с пожелтевшей фотографии, а для него — живой, любимой и потерянной. И от того, как он сказал «кровь». Будто во мне и правда текло что-то его, хотя я знал, что текло оно в теле, а не в том «я», которое сидело сейчас за столом и пило чай с чабрецом.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Мы посидели ещё. Разговор сам собой сполз с тяжёлого на простое — на тендеры, на его фильтры, на то, как он недавно обошёл конкурента не демпингом, а гарантией. Я слушал и ловил себя на том, что внутри просыпается старый зверь, аналитик, который хочет влезть, разложить, посоветовать. Сдерживался. Не хватало ещё перед родным отцом блеснуть знаниями, которых у серпуховского таксиста взяться неоткуда.