Я подошёл сзади и обнял её, уткнувшись носом в макушку.

— У меня нож в руке, — сообщила она, не оборачиваясь. — Учитывай на будущее.

— Учитываю. Зато у меня преимущество внезапности.

— Ага. Половицы на лестнице скрипят, твоя внезапность закончилась ещё на третьей ступеньке. — Она повернула голову и подставила щёку. — Доброе утро, шпион.

Интерфейс лениво развернулся и подтвердил то, что я знал и так. Ровный утренний янтарь, тёплый по всему полю, и мягкая карамель на языке. Хорошее утро у человека. У обоих, если честно.

— Яичницу будешь? — спросила она. — Есть помидоры и вот это зелёное недоразумение.

— Авокадо чем тебе не угодил?

— Твёрдый, как хоккейная шайба. Я его три дня уговаривала дозреть, он решил стоять до конца.

— Характер. Уважаю.

Мы позавтракали у окна. Лера ела быстро, поглядывая на часы, я никуда не спешил и откровенно этим наслаждался.

— Две недели до самолёта, — сказала она, добивая тост. — Я вчера перед сном посчитала. По-моему, это уже диагноз.

— Нормальный диагноз. Я вот вечером отзывы про петуха перечитывал.

— И как петух?

— Стабилен. Пять утра, без выходных, без больничных. Народ в отзывах делится на две партии: одни требовали его зарезать, другие ставили пять звёзд за пунктуальность.

— Я во второй партии. — Она встала и понесла тарелки в мойку. — В отпуске меня даже петух не разозлит. Собирайся, водитель, через пятнадцать минут выезжаем. Сегодня снова ты пассажир, учись вести себя прилично.

Пассажир из меня по-прежнему выходил так себе. За воротами посёлка к нам в зеркало пристроилась «Камри» Володи, и до Москвы мы доехали спокойно — Лера вела ровно, перестраивалась заранее, а моя правая нога всего однажды дёрнулась к несуществующей педали. Прогресс, между прочим. В прошлый раз было дважды.

У офиса на Большой Полянке я выбрался из машины и наклонился к её окну.

— Я сегодня освобожусь к восьми, — сказала Лера. — Ты где будешь?

— У тебя. Ужин с меня.

— О. — Она оживилась. — Тогда бытовой заказ можно? Пюрешку с котлетами. Обычную, как в детстве. Меня в пятницу опять ведут на дегустационный сет из девяти подач, я хочу заранее наесться человеческой еды.

— Принято. Пюре, котлеты, салат.

— За что я тебя… — Она осеклась, махнула рукой и подняла стекло, увозя недоговорённую фразу с собой на переговоры.

Я постоял секунду, глядя, как её кроссовер ныряет на подземную парковку, и пошёл пешком к стоянке в переулке. Апрельская Москва подсохла, у обочин мели дворники, и настроение у меня было такое, что хоть насвистывай.

Телефон зазвонил на полпути. Номер незнакомый, московский.

— Геннадий? — Женский голос, поставленный, с мягкой усталостью в нужной пропорции. — Это Инга. Подруга Леры. Мы у неё ужинали, помните?

Помнил я прекрасно. И лимонную рябь поверх её обаяния, и вкус старой меди, и то, как она сама произнесла фамилию Рахимова, которую ей никто не называл.

— Помню, — сказал я.

— Нам нужно поговорить. Это важно — для Леры в первую очередь. Я недалеко от её офиса, кофейня на Пятницкой. Полчаса найдётся?

Аналитик внутри поднял голову и кивнул: противника, который сам напрашивается на разговор, надо слушать. Всё, что она скажет, будет информацией, а всё, о чём спросит, — информацией вдвойне.

— Найдётся, — сказал я. — Буду через десять минут.

Инга сидела за столиком у окна, и выглядела она безупречно — ровно настолько безупречно, насколько нужно женщине, играющей роль подруги в беде. Свитер спокойного тона, минимум косметики, чашка нетронутого капучино. Мизансцена «мне сейчас трудно, но я держусь» была выстроена до последней ложечки.

Интерфейс дотянулся до неё от дверей. Снаружи — тёплая волна участия, почти убедительная. Под ней, слоем ниже, шла знакомая лимонная рябь, мелкая и частая, а на языке у меня осела старая медь. Расчёт. Плотный, рабочий, ни на секунду не выключавшийся.

— Гена. — Она приподнялась мне навстречу. — Спасибо, что пришёл. Я понимаю, как это выглядит после того вечера.

— Как выглядит?

— Странно выглядит. — Она грустно улыбнулась. — Ты же наверняка думаешь обо мне бог знает что. Лера умеет заражать своими выводами.

Я заказал американо и промолчал. Молчание — недооценённый инструмент переговоров: люди не выносят пауз и заполняют их собой.

— Произошло дикое недоразумение, — заговорила Инга, чуть подавшись вперёд. — Эта история с Рахимовым… Гена, я это имя слышала от общих знакомых, рынок тесный, все всё обсуждают. А Лера сложила два и два и получила одиннадцать. Ты при этом присутствовал, ты видел — я даже оправдаться толком не успела.

Оправдаться она не успела, потому что оправдания у неё не было. Имя посредника Лера не называла никому, не верить ей, у меня повода не было. Но кивать я не стал и спорить тоже — сидел и слушал.

— Мы дружим десять лет. — Голос у неё дрогнул, дозированно, на четверть тона. — Я её знала, когда её фирма только подымалась. Я её с Кириллом всегда мирила, я ей ночами по телефону… — Она махнула рукой. — И вот теперь она меня отрезает. От проектов, от документов, от людей. Здоровается, как с курьером. Ты представляешь, каково это?

Представлял. Именно это я и посоветовал Лере: без сцен, без увольнения, тихо перекрыть кислород. Судя по всему, кислород перекрылся качественно.

— Инга, — сказал я. — А от меня вы чего хотите?

— Поговори с ней. — Она посмотрела мне в глаза, и участие в её ауре загустело до сиропа. — Тебя она слушает. Я же вижу, как она на тебя смотрит, — так она не смотрела даже на Кирилла в лучшие годы. Скажи ей, что нельзя рубить десять лет дружбы из-за одного кривого совпадения. Она потом сама себе не простит.

— А если совпадение не кривое?

Рябь под её глянцем дёрнулась и участилась. Медь на языке стала гуще, с горчинкой. Секунду Инга решала, обидеться или улыбнуться, и выбрала третье — печальную мудрость.

— Гена, ты умный мужик, это видно. Поэтому скажу тебе прямо, как взрослому человеку. — Она сложила руки на столе. — Лера — порывистая. Она сначала рубит, потом жалеет, так было всегда. И знаешь, кого она назначит виноватым, когда пожалеет? Того, кто стоял рядом и не остановил. Ты в её жизни без году неделя. Я — десять лет. Подумай, чья версия событий переживёт вас обоих.

Вот теперь прозвучало по-настоящему. Под сиропом блеснул металл, и я его услышал.

— И ещё. — Она чуть понизила голос. — Она ведь что-то готовит, да? Проверку, аудит? Я же чувствую по мелочам. Если она собирается воевать со мной всерьёз, ей же хуже — я слишком много знаю про эту фирму. Скажи ей это. Мягко. Как умеешь.

Я допил американо и поставил чашку.

— Инга, я в дела Леры не лезу, — сказал я. — У неё своя голова, и голова отличная. Что ей делать с десятью годами дружбы, она разберётся без суфлёров. С обеих сторон.

Я положил деньги за свой кофе — ровно за свой — и встал. Инга смотрела на меня снизу вверх, и сквозь трещину в глянце на секунду проглянуло настоящее: холодная, сосредоточенная злость игрока, у которого не легла карта.

— Жаль, — сказала она ровно. — Я думала, ты дальновиднее.

— Все ошибаются, — согласился я и вышел.

На улице я разложил разговор по полочкам, и раскладка вышла простая. Мириться она не приходила. Она приходила на разведку: выяснить, что Лера знает, что готовит и нельзя ли завербовать меня в адвокаты, а лучше в информаторы. Отрезанная от документов, она искала новые каналы — и я у неё в списке шёл, видимо, первым номером. Вечером надо рассказать Лере. Целиком, разве что без металла и сиропа.

Я шёл к стоянке, думал про слово «разведка» — и на этом слове меня приложило так, что я встал посреди тротуара.

Ориентировка.

Если Дроздов дотянулся до устных команд по городу, то от устной команды до неофициального визита в мою квартиру — полшага. Замок там так себе, дверь условно картонная, участковый при желании оформит любой предлог. А в квартире на Ворошилова лежат две вещи. Флешка со «страховкой» — с голосовыми Каспаряна, главным моим калибром, который я берёг и Захарову не отдал. И зелёная тетрадь, куда Гена годами писал халтуры, а я потом добавил своих рабочих заметок — таких, которые простому таксисту не объяснить ни одному следователю на свете.