Стратег. Просчитываю Каспаряна на три хода, Орлова на пять, а компромат на десятки миллионов храню на в хрущёвке, под плинтусом. Гениально, Геннадий Дмитриевич. Премию тебе и грамоту. Почему я не вывез это всё месяц назад — вопрос к тому же специалисту, который забыл документы в Лерином офисе перед постом ДПС.

Ладно. Самобичевание — потом, сейчас — задача. Самому ехать нельзя: квартиру наверняка пасут, и моё появление разом подтвердит, что дома есть что-то ценное. Плюс ориентировка — примут прямо у подъезда, и хорошо, если без сюрприза под сиденьем. Толян на виду, его дёргать нельзя, да и сервис без него встанет. Оставался человек со стороны — свой, спокойный, никак не привязанный к моим делам в глазах наблюдателей.

Я набрал Пашку.

— Здоро́во, Ген! — На фоне гудели мониторы и чей-то голос диктовал номера. — Ты чего в будний день?

— Паш, ты обедаешь во сколько?

— В час. А что?

— Подъеду. Есть дело минут на сорок, расскажу лично. И, Паш… про звонок никому, ладно?

— Ну ты и интриган, — хмыкнул он. — Жду.

Дальше пошла логистика, отработанная до тоски. «Киа» со стоянки, М2 на юг, торговый центр в Чехове, парковка поглубже, между фургоном и пыльным универсалом. В приложении каршеринга нашёлся белый «Поло» в семи минутах пешком — с расцарапанным бампером и салоном, пропахшим чьей-то ванильной жвачкой. Я подогнал кресло и поехал в Серпухов, чувствуя себя человеком, у которого вместо жизни пересадочный узел.

Пашка ждал у крыльца ЦОДД, щурился на солнце. Сел, огляделся.

— О как. А белая где?

— Отдыхает. — Я отъехал от здания и свернул в тихий проулок. — Слушай внимательно, Паш. Мне нужно, чтобы ты сходил ко мне домой. Ключи дам. В комнате, в тумбе под телевизором, лежит зелёная тетрадь в клетку. Её надо уничтожить. Порвать помельче и сжечь в раковине, пепел — в унитаз. В комнате под батареей справа чуть отходит плинтус, там флешка, чёрная. Её забрать и дать мне.

Пашка помолчал, переваривая.

— Тетрадь сжечь, флешку забрать, — повторил он. — Ген, я такое в кино видел. Там в конце всех поубивали.

— В моём кино все доживают до титров, я слежу. — Я повернулся к нему. — Теперь серьёзно. За домом, возможно, наблюдают. К тебе, скорее всего, никто не подойдёт — ну а если подойдут и спросят, куда ходил, отвечаешь: к Тамаре Ильиничне из сто третьей. Она в поликлинике телефон забыла, ты отнёс. Всё, больше ничего не знаешь. Ты вообще мимо проходил.

— А она подтвердит?

— До неё не дойдут. Ты никому не интересен, Паш, в этом весь фокус. Десять минут — и ты чист. Криминала с твоей стороны ноль, слово даю: квартира моя, вещи мои.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом протянул ладонь:

— Давай ключи. Только знаешь что, Ген… с тебя баня. Или сам придумай чего хорошего.

Свой двор я знал до последней лавочки, поэтому встал в соседнем — за гаражами, откуда сквозь арку просматривался мой подъезд и кусок двора. Просматривался он отлично. У мусорных баков, мордой к подъезду, стоял тёмно-серый седан с местными номерами, и за лобовым стеклом ворочались два силуэта. Моторы у таких машин не глушат — сизый парок над выхлопной висел ровной струйкой.

Значит, чутьё не соврало. Пасут. Обидно, когда оказываешься прав в худшем из прогнозов.

Пашка вошёл в подъезд в тринадцать сорок. Интерфейс на такой дистанции молчал наглухо — метров семьдесят, стёкла, весь мой хвалёный радар превращался в обычные глаза. Оставалось сидеть и считать минуты, а минуты, когда считаешь их по одной, длинные, как товарный состав.

На четвёртой минуте один силуэт в седане зашевелился и поднёс что-то к уху. На седьмой я поймал себя на том, что грызу заусенец, как школьник у кабинета директора. На девятой дверь подъезда открылась.

Пашка вышел спокойно, вразвалочку, сунув руки в карманы куртки. И почти сразу обе двери седана распахнулись.

Двое. Плотные, в тёмном, двигались без спешки, но по прямой. И вот тут Пашка сделал движение, которое я сначала принял за случайное: вынул правую руку из кармана и коротко встряхнул кистью — так стряхивают воду с пальцев. Что-то мелкое улетело в сторону лавочки у подъезда, в жухлую траву, и никто из двоих этого не увидел, потому что смотрели они ему в лицо.

Дальше всё шло как по методичке. Раскрытая корочка перед его носом — издалека я разглядел только красный прямоугольник. Ему что-то говорили, потом он пожал плечами и развёл руки в стороны. Его охлопали по карманам и по поясу, деловито, без грубости. Он достал связку ключей, потом телефон, показал. Ему что-то снова говорили, он отвечал, изредка пожимая плечами — на расстоянии его пантомима читалась как «мужики, вы чего, я мимо шёл». Разговор занял ещё минуты три. Потом один из двоих кивнул, и Пашку отпустили.

Он пошёл через двор — мимо арки, мимо моего «Поло», не повернув головы ни на градус, — и двинул в сторону «Пятёрочки» на углу. Молодец. Я досчитал до ста, завёлся и поехал в объезд квартала.

Подобрал я его за магазином, у служебного входа, где разгружали хлебный фургон. Пашка сел, пристегнулся и выдохнул так, будто всплыл с глубины.

Интерфейс в упор выдал мне всё, что он старательно прятал. Поверху — серая сталь, ровная, натянутая. Под ней — мелкая ледяная крошка, ещё не растаявшая, и на языке у меня похолодило. Струхнул мужик. Виду не подал ни на секунду, держался, как на построении, только аура сдавала его с потрохами.

— Тетради больше нет, — доложил он. — Порвал в лапшу и сжёг в раковине, пепел смыл. Раковину протёр, а то придёшь домой и решишь, что у тебя ведьму жгли.

— А флешка?

— Взял, лежала где сказано. — Он повернулся ко мне. — А потом выхожу — и эти двое от машины отклеиваются, курс на меня. Ну я её и скинул, в траву за лавочкой. Извини, Ген, вариантов не было. Я сразу понял, что это по мою душу.

— Правильно понял и правильно сделал. Что спрашивали?

— Кто такой, к кому ходил, давно ли знаю жильцов. Я как учили: Тамара Ильинична, сто третья, телефон в поликлинике забыла. Фамилию записали, на телефон глянули мельком. Вежливые, между прочим. Корочку показали так быстро, что я только цвет запомнил.

— Паш. — Я вырулил на дорогу. — Спасибо. Я тебе должен, и должен серьёзно.

— Сочтёмся баней, я же сказал. — Он помолчал, глядя в окно. — Слушай, я не лезу, что у тебя за дела. Захочешь — сам расскажешь. Но ты давай там живой оставайся. У нас с тобой ещё «Чайф» не допет.

Я довёз его до работы и смотрел, как он поднимается по крыльцу — уже обычной своей походкой, руки в карманах. Второй одноклассник Гены за эту неделю молча подставлял плечо, не задавая вопросов. Макс Викторов с его записной книжкой на тысячу контактов о таком раскладе мог только читать в чужих мемуарах.

Оставалась флешка. Лежала она в прошлогодней траве за лавочкой, в тридцати метрах от седана с наблюдателями, и идти за ней самому было бы верхом идиотизма даже по моим сегодняшним меркам.

Я вернулся в соседний двор, на прежнюю точку за ракушками. Чёрный «Крузак» Виталика стоял на своём месте, у подъезда. Я набрал номер.

— Да, — отозвался Виталик после второго гудка.

— Виталь, привет, это Гена. Есть дело. Странное и минут на пять.

— Говори.

— У нашей лавочки, у подъезда, в траве чуть дальше урны лежит флешка. Чёрная, маленькая. Надо её поднять так, чтобы никто не понял, что ты что-то поднял. Во дворе у баков седан, в нём двое, смотрят внимательно. Сможешь? Я в соседнем дворе на «Поло».

Пауза продлилась секунды две.

— Понял. Жди.

И всё. Ни «зачем», ни «что за седан», ни «во что ты вляпался». Десантура.

Через пять минут Виталик вышел из подъезда — в тельняшке, апрель ему был не указ, — зевнул, потянулся, почесал демонстративно пузо и неспешно двинул к «Крузаку». Открыл багажник, погремел там железом, вытащил канистру, поставил, передумал, убрал обратно. Потом выволок резиновый коврик и понёс его к лавочке. Там он вытряхнул коврик, похлопал им о край урны, расстелил на лавке, осмотрел, остался недоволен и вытряхнул ещё раз. Наклонился поправить загнувшийся угол — и разогнулся уже с ковриком под мышкой, а правая рука по дороге мазнула по карману штанов.