— Вскрыть, не повредив подписи, нельзя, — прокомментировал он. — Метод дедовский, зато надёжнее электронных пломб: его видно глазами. Теперь условия. Выдам конверт либо вам лично в руки, либо по вашему письменному распоряжению с нотариальным заверением. Устные просьбы, звонки, посыльные и слёзные письма от вашего имени не работают, кто бы их ни принёс.

— А если с вами что-то случится?

— У моего нотариуса лежит инструкция на этот случай, конверт вернётся к вам. — Ройтман открыл сейф, положил конверт на верхнюю полку, и дверца закрылась с сытым щелчком. — Случиться, впрочем, ничего не должно. Я скучно живу, Геннадий, и очень внимательно перехожу дорогу.

Из офиса я вышел легче граммов на двадцать по весу и на полтонны по ощущениям. Плинтус в хрущёвке был уволен из хранилищ стратегического назначения без выходного пособия. Давно пора. Стратег, полгода державший главный калибр под батареей, — это анекдот, который я не расскажу никому и никогда, включая себя самого.

На улице апрель разошёлся всерьёз: солнце грело по-настоящему, у входа в кофейню напротив выставили первые столики. Я шёл к стоянке и ловил себя на том, что спина распрямилась сама, без команды. Оказывается, флешка весила килограммов сорок. Просто раньше я таскал её не в кармане.

По дороге аналитик внутри провёл короткую ревизию. Компромат разделён: рабочая часть ушла Захарову, главный калибр заперт у Ройтмана за двумя подписями и скотчем. Тетрадь Пашка сжёг, так что дома искать теперь нечего — приходите, граждане с корочками, любуйтесь на диван с пружиной. Расклад получался чистый, и от этой чистоты хотелось насвистывать.

У машины телефон тренькнул два раза подряд. Лера. Две ссылки без единого комментария.

По первой ссылке жили шорты до колена, спокойные, тёмно-синие. По второй — нечто оранжевое, в крупных ананасах, длиной заметно выше приличий. Третьим сообщением пришёл вопрос: «Какие тебе больше?»

Я посмотрел на ананасы, перевёл взгляд на синие и вернулся к ананасам. Те как будто делались ярче с каждым заходом. Чувствовался подвох, а где именно — понимай сам.

«Раз уж ты занялась вопросом всерьёз — выбери сама. Полностью тебе доверяю. Главное, чтобы тебе самой нравилось».

Ответ прилетел через минуту, звонком.

— Хитрец, — сказала Лера вместо приветствия. Голос у неё был довольный до неприличия. — Красиво съехал. Ни одного обязательства, сплошные комплименты. Учись, юротдел.

— Я старался.

— Между прочим, это была проверка. Ананасы я вставила специально.

— И как, прошёл?

— С отличием. Поэтому куплю обе пары. — В трубке зашуршали бумаги. — Будешь ходить по вилле в ананасах, я решила. Всё, у меня через пять минут переговоры. Вечером приедешь?

— Приеду. Ужин с меня.

— За это и держим. — Она засмеялась и отключилась.

До вечера оставалась ерунда дел, и я набрал Толяна. В сервисе было ровно: «Щит» катался по графику, серая машина не показывалась, записи стояли плотно на три дня вперёд, Дима с Мишей давно закончили с сезонной переобувкой и были у Толяна старшими куда пошлют. Про моё возвращение Толян спросил один раз и без нажима — всё понял ещё вчера.

— Ты, главное, на связи будь, шеф. Гайки мы и без тебя закрутим.

— Верю. Спасибо. Как там, кстати, Миша?

— Да как обычно. Он вчера клиенту выдал: «Мы посмотрим вашу ходовую». Мы! Растёт кадр.

Я отключился и поехал в супермаркет. День складывался из простых частей: конверт лежал в сейфе, семья Елены обживала тихий двор под чужой фамилией, две пары шорт двигались ко мне навстречу, а ужин требовал новых гастрономических покупок. Где-то на юге области по сменам гуляла ориентировка, но сегодня ей ловить было нечего.

К Лере я приехал в восьмом часу, с двумя пакетами и видами на ужин. Пока грелась духовка, я чистил овощи, а рыба лежала рядом в фольге и ждала своей очереди. Лера появилась в начале девятого — стянула жакет ещё в прихожей, прошла на кухню и заглянула мне через плечо.

— Серый победил? — спросил я.

— Серый порвал всех. Подписали на моих условиях, их юрист под конец только вздыхал. — Она достала из шкафа два бокала. — А у тебя как архивное дело?

— Сдано в архив. — Я отправил рыбу в духовку и выставил таймер. — Теперь эта штука лежит там, где до неё не дотянется никто, кроме меня. Можно спать спокойно.

— Даже не спрашиваю, что за штука.

— И правильно. Честно — так лучше.

Она кивнула без всякой обиды и села к столу с бокалом. Я рассказал ей то, что рассказать было можно: семья Елены переехала в нормальную квартиру, дочка доучится год на дистанционке, заявление лежит в надёжном месте. Лера слушала, подперев щёку ладонью, и янтарь в её ауре шёл лёгкой рябью — сочувствие пополам с чем-то очень личным.

— Знаешь, что странно? — сказала она. — Я эту женщину ни разу в жизни не видела, а болею за неё, как за свою. Ты рассказываешь, и у меня картинка: чужой город, чужая кухня и первое утро, когда никто не орёт. — Она повела плечом. — Дорогое утро. Я похожее помню. Неприятное чувство.

Про занавески я ей тоже рассказал. Лера помолчала, потом встала, подошла и молча поцеловала меня в висок. Пахло от неё духами и длинным рабочим днём, и я в очередной раз подумал, что с формулировками у неё лучше, чем у меня: некоторые вещи точнее всего говорятся вообще без слов.

За ужином она вытащила телефон и зачитала отпускной список. Маски с ластами куплены, переходник куплен, крем в пути, шорты обеих конфигураций прибывают в пятницу.

— Ананасы примеришь при мне, — предупредила она. — Это не обсуждается.

— А если не пойдут?

— Пойдут. У тебя фигура позволяет, я проверяла. — Она отпила вина и сощурилась. — Завтра уже двенадцать дней, между прочим. Клеточку зачеркну перед сном.

Вадим Сергеевич Орлов не любил цифры, которые переставали расти.

Квартальные отчёты лежали перед ним ровной стопкой, и цифры в них были приличные. Двенадцать сервисов работали как часы, потоки шли, люди воровали в пределах допустимого. Год назад его бы это устроило. Теперь он смотрел на стопку и видел потолок: рынок в области был выбран до дна, каждый следующий процент роста стоил дороже предыдущего. Автосервисы своё отработали. Умный человек отличается от жадного тем, что чувствует этот момент заранее, — а Орлов считал себя умным, и оснований для обратного жизнь пока не предъявляла.

С мусорными подрядами дело обстояло хуже. Москва закручивала экологию всерьёз: с нового года штрафы выросли втрое, по двум полигонам шли проверки, и знакомые люди в министерстве разводили руками — тема на контроле, помочь не можем. Орлов иллюзий не питал. Мусор кормил его десять лет, но актив дешевел с каждым месяцем, и продавать его следовало, пока водились покупатели.

Покупатель, собственно, уже нащупывался: люди вице-мэра Игнатьева осторожно интересовались полигонами с самого марта. Орлов не торопился и держал цену — пусть дозреют. Торговаться он умел терпеливо, по-стариковски, и числил это умение среди главных своих капиталов. Вопрос стоял в другом: деньги от будущей продажи требовалось куда-то ставить, а ставить их в области было уже некуда.

Зато на другом конце этой же истории росло всё, что мусор чистило. Фильтры, очистные сооружения, промышленная вентиляция, экологический аудит — каждый новый штраф превращался в чей-то контракт на оборудование. Деньги перетекали туда, это было видно невооружённым глазом, а Орлов всю жизнь зарабатывал именно на перетоках. Проблема имелась одна: в промышленные тендеры с улицы не пускали. Туда требовалось юрлицо с историей и с репутацией, за которую не стыдно, а репутация его собственных контор годилась для области и не годилась для серьёзных заказчиков.

Чужое юрлицо. Чистое, с допусками и с хозяином, который не сможет отказать.

Орлов открыл сейф и достал блокнот.

Блокнот был старый, в потёртой коже, и цены не имел. Тридцать лет фамилий. Половина этих людей считала, что Орлов им когда-то помог. Вторая половина боялась, что он поможет кому-нибудь против них. Многие фамилии уже никого не стоили — кто спился, кого закопали. Зато некоторые выросли, тихо и в стороне от больших драк, и стоили теперь приличных денег.