Это мне не понравилось. Царь, меж тем, продолжил:

— Я сказал жителям окрестных деревень глубже в мои земли с окраин уйти. Они пока упрямятся, конечно, места-то эти обжили еще их предки. Но если не мои слова, то нужда упрямцев переселиться заставит. Я велю им помощь оказать. Новые избы сладят, а старые мы разберём и заставы сообразим, дозоры выставим. Сердцем чую, не к добру этот лес тенью зловещей расползается. Рано иль поздно, но придется с ним что-то делать. И пусть пока мне не ведомо, что именно, но ответ я найду.

— Верно мыслишь, — одобрил я.

— Так на то я и царь, — в этот раз улыбка моего собеседника вышла немного печальной. Было видно, что власть для него зачастую становится бременем. Об этом твердил и тяжелый взгляд владыки Тридесятого царства. — Сам-то что об этом гиблом месте думаешь?

— То и думаю, что гиблое оно, — честно признался я.

— Скверна тому виной?

— Не знаю. Возможно, ответы есть в чаще, но мне туда не пробраться.

— А ежели с войском? — предложил Всеслав. — Стоит мне клич кинуть, и такая рать соберется, что бой любому врагу даст. Правда, — царь подпер подбородок кулаком, — вороги из людского рода тогда могут слабиной этой воспользоваться. Увидят, что рать на север ушла, и в раз сами нападут.

— Пока нужды в рати нет, — заверил я царя.

— Но мне нужно знать, что за этой гнилью скрывается, — Всеслав вскочил и указал рукой на выход из шатра. Между неплотно сходящимися краями полога виднелась уродливая масса черных деревьев. — Зверье, что мы на охоте загоняем, само на копья бросается, лишь бы в чащу не идти. Вот ты, леший, скажи мне — что зверя больше верной смерти страшить может?

— Хороший вопрос, — протянул я, прикидывая, отчего может дать сбой один из самых развитых инстинктов в природе — инстинкт самосохранения. Скорее дикие животные побежали бы куда угодно, но как можно дальше от охотничьих псов и толпы людей с оружием. А тут вот как все обернулось. — Думаю, зверь лесной чует что-то зловещее.

— Да тут и зверем быть не надобно, чтобы почуять, — царь пересек шатер, откинул полог и замер, вглядываясь во тьму леса.

Я встал подле него. Обостренное зрение лешего различало метавшиеся промеж уродливых стволов тени. Черным туманом стелились они над оскверненной землей, а под пожухлой гнилой листвой ядовитыми змеями извивались склизкие коренья. Чем дольше я смотрел на это, тем явственнее ощущал присутствие чего-то противоестественного.

Может, мой предшественник — леший Белояр — тоже почувствовал нечто подобное и решил узнать, что же происходит в Черном лесу? Узнал он это или нет — неясно. Ведь обратно Белояр так и не вернулся.

А смогу ли вернуться я?..

— Тяжел твой взгляд, леший, — обратился ко мне Всеслав. — Чуешь, стало быть, скверну эту?

Я медленно кивнул, не сводя глаз с Черного леса.

— Об одном прошу, — рука царя легла на мое плечо. — Помоги моей дочке хворь побороть, а я покамест зло на месте сдержать попытаюсь. А там глядишь, что вдвоем и придумаем.

Предложение Всеслава показалось мне разумным. К тому же — соваться в Черный лес сейчас с высокой вероятностью сулило бы мне лишь смерть, а может и что похуже. Что тогда станется с моими владениями? Найдет Белоярский лес себе нового лешего или нет? Ответов на эти вопросы у меня не было. Но, может, их знал кто-то другой?

— Мне нужно с лешими с окрестных земель переговорить. Авось кто из них что-то знает?

— У моих людей не вышло никого из них найти. Как сгинули все, — сообщил мне царь. — Но ты — другое дело. Глядишь, своих-то и отыщешь. Я же велю волхвам у предков наставления спросить.

И пусть мой настрой в отношении царского волхва Светлана и был скептическим, говорить я об этом не стал. Мало ли, вдруг этому сварливому старику чего и удастся. Сейчас любая помощь будет кстати.

— Если Черный лес как-то себя проявит — не медли, извести меня, — попросил я царя, и тот с готовностью кивнул.

— Сразу же гонца пошлю. Он в рог у опушки три раза подует. Как услышишь — явись немедля.

На том и условились.

— И еще, — мне показалось уместным заранее сообщить Всеславу неприятную новость, чтобы до прибытия домой он успел остыть. — Птицу твою певчую, заморская которая, кот пожрал.

К моему удивлению, царь не то, что не разгневался, а наоборот, широко улыбнулся.

— Вот и славно, — обрадовался он. — А то голова от ее воплей раскалывалась. Я ее и держал-то, потому как она второй жене приглянулась, уж не пойму чем. Кот-то не подавился?

— Нет. Но он сбежал.

— И пускай, — беззаботно ответил правитель Тридесятого царства. — Двумя заботами меньше.

— Твой младший сын думал, что ты разозлишься.

— Ванька зачастую слишком уж много думает, — когда царь говорил о младшем сыне, его лицо немного посветлело, хотя в глазах и затаилась печаль. — Вот только как до дела доходит, весь его ум куда-то деется. Одна затея суматошнее другой. Чего только поход в твой лес за болотным цветком стоит. Один ведь попёрся и никому не сказал.

— Он хотел помочь сестре.

— Он всегда хочет кому-то помочь, — парировал Всеслав. — Желает, как лучше поступить, вот только не всегда выходит, как надо. А еще не понимает он, что всем хорошо не сделать, как бы ты не вертелся. Но все равно пытается. Весь в мать.

— Так разве это плохо?

— Для царского отпрыска — да, — ответил Всеслав и тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Пора мне людей собирать, да обратно возвращаться. Ты как, останешься?

— Нет. Мне тоже нужно домой.

Прощался со мной Всеслав уже куда теплее, чем в первую нашу встречу. Видя это, его сыновья тоже не проявляли никакой агрессии. Наоборот, теперь они поглядывали на меня с неким уважением и любопытством. Я же, в свою очередь, тоже узнал царя Тридесятого царства получше. Он оказался неплохим человеком, и это радовало. Такой союзник в борьбе со скверной мне не помешает. А что-то подсказывало мне, что побороться еще ой как придется.

На обратном пути я выбрал маршрут, пролегавший близ другого леса. В отличие от Черного, этот жил и дышал полной грудью, пусть в его песне и слышались тревожные нотки. Видимо, сказывалось неприятное соседство — проклятый и здоровый леса разделял широкий карьер, на дне которого протекала веселая серебристая речушка. Один ее берег представлял собой выжженную мертвую землю, тогда как другой цвёл и пах.

Опустившись к воде, я позвал водяного. Правил тут, судя по всему, не Богуш. Может, кто-то из его родни, или какой другой знакомец. Но, в любом случае, на мой зов не откликнулся ни он сам, ни его дочки. Даже утопцы не явились, чтобы поглядеть, кто там водой шумит. Лишь поодаль огромный лось вышел на водопой. Держался он настороженно, то и дело поглядывая на противоположный берег. Я заговорил с ним, но благородный зверь тут же убежал, будто испугался чего-то. Одновременно с этим меня начал жечь чужой и крайне недоброжелательный взгляд. Но сколько я не вглядывался в чащу безжизненных деревьев, никого там не увидел.

Мне не осталось ничего иного, кроме как углубиться в чужой лес. Прежде чем делать это, я спросил разрешения у его хозяина, которое осталось без ответа. Но сами деревья одобрительно загудели, приглашая меня под свою сень.

Поблагодарив лес за гостеприимство, я обратился лесной птицей и полетел между деревьев, то и дело призывая местного лешего поговорить. Но тот молчал. То ли ушел куда-то, то ли затаился. Потратив на поиски несколько часов, я принял решение возвращаться домой. Попрощавшись со старыми дубами в тихой роще, я поднялся к самому небу.

Из-за горизонта спешно набегали темные тучи, неся с собой настоящую бурю. Небосвод вдали то и дело озаряли всполохи молний. Где-то далеко натужно гудели раскаты громы. Судя по скорости ветра, я успею добраться домой до грозы, но только если не стану больше терять времени даром.

Домой я вернулся ближе к вечеру и не один, а в сопровождении коричнево-серой птички, именующейся рябинником. Из всех окрестных птиц этот вид дроздов, пожалуй, обладал самым неблагозвучным пением. Даже волки, как они мне сами признавались, пугались тресков и визгов, из которых состояла его причудливая песня. Авось она и для пробуждения царевны сгодится? В любом случае, попытка не пытка.