Но я его огорчил.

— Не дождешься.

— Жалко, — не на шутку пригорюнился Светлан.

— Жалко у пчёлки, — парировал я, вставая и решительным шагом направляясь к двери.

— Куда собрался? — оживившись, волхв вскочил, пересёк комнату, каждый шагом заставляя мебель подпрыгивать, и преградил дверь своим грузным телом. Раскинув руки в стороны, мужчина вцепился одной в косяк, а другой за выступающее из стены бревно.

Баррикада из волхва получилась так себе, тем не менее, я остановился.

— Ты же вроде хотел, чтобы я ушел.

— Сначала расскажи, чего удумал. — Потребовал Светлан и топнул ногой, отчего доска под ней чуть не надломилась. — По глазам твоим звериным вижу, что зло задумал. Только посмей Забаве навредить. Со свету сживу!

— Правда что ли? — я навис над волхвом, глядя на него сверху вниз. — А силёнок хватит?

Светлан сразу стушевался и вроде как даже уменьшился, правда, не в ширину — его выпирающее пузо всё еще не позволяло нам стоять вплотную. А ещё в нём постоянно что-то булькало и урчало.

— Ты чего, лягушку вместе с кошкой проглотил?

— Это квас, — признался Светлан отводя взгляд. — Сготовил так, как пращуры завещали, да то ли сам крепостью не вышел, то ли предки покрепче были. Второй день крутит.

— Завари отвар из лебеды, облепихи и листьев яблони. Должно помочь. А ещё ходи больше. Тебе не помешает.

— Куда ходить-то?

Адрес для пешего путешествия так и крутился у меня на языке, и соблазн озвучить его был поистине велик. Но я сдержался. В конце-концов, не ругаться же пришел. Вместо этого пояснил:

— Куда угодно. Просто ходи и ешь поменьше. И пищеварению поможешь, и здоровье укрепишь. Глядишь, подольше своему царю послужишь.

— Волхвы не служат, — запальчиво произнес Светлан.

— А вот Всеслав иного мнения.

Собеседник пробубнил нечто нечленораздельное даже для обострённого слуха лешего. Выглядел он обиженным до глубины души. Вот только это было уже не моей заботой. Пусть сам решает свои вопросы с непосредственным работодателем, а меня ждали дела.

— Не хворай, Светлан, — отодвинув толстяка в сторону, я покинул его жилище и с наслаждением вдохнул свежий воздух.

Волхв выскочил из дома, но было уже поздно. Ему оставалось лишь погрозить кулаком стремительно удаляющемуся соколу. Я же летел к Чёрному лесу. Сомнений не осталось — если у скверны и имелись корни, то они точно были там. И если мать Забавы смогла вернуться из этого места, то смогу и я.

Стоило мне подлететь к Чёрному лесу, как в небо тут же поднялась стая измененных скверной птиц. Столь же отвратные и безумные, как и в первую нашу встречу, они принялись оглашать округу безумными воплями, а в их спутанных и изуродованных хворью мыслях выделялись лишь три основных: «смерть», «чужак» и «прочь».

Мне хотелось прекратить страдания этих несчастных существ, но сейчас помочь им не представлялось возможным. Они не хотят никого слушать, а жаждут лишь крови, и защитить то, что сокрыто в этом мрачном месте. Я для них враг, а не помощник.

Но сражаться нам было ни к чему. У меня имелся иной план. Захлопав крыльями. Я стал набирать высоту, увлекая отравленных скверной преследовательниц за собой. Ослепленные ненавистью, они послушно ринулись за мной. Но, стоило им подобраться ближе, как я обернулся соколом-сапсаном и, сложив крылья, камнем бросился вниз.

Вороны попытались догнать меня, но их природная физиология и распухшие от скверны тела не позволяли им соперничать с самой быстрой птицей в мире. Сапсан, высший хищник, в пикирующем полете способен развивать скорость более трех сотен километров в час, и конкурентов в природе у него не имелось.

Чёрный лес стремительно приближался. Острое зрение сокола выхватывало из общей буро-нефтяной массы отдельные уродливые деревья и извивающиеся где-то под низко стелящимся туманом корни. Они напоминали уродливых склизких змей. Вот только леший даже с гадюкой может найти общий язык, но не со скверной. Стоило мне снизиться, как уродливые лапы узловатых ветвей поднялись вверх, в тщетных попытках сбить проворную птицу.

Всё больше оскверненных зверей и птиц устремлялись в погоню за мной. Они точно как-то общались, потому что пытались действовать на упреждение, выскакивая на меня из тумана и засад. И у них рано или поздно, но точно что-то получится. Мне следовало убираться отсюда подобру-поздорову. Но я не мог уйти ни с чем.

Мечась над уродливым лесом, я всматривался в его заросли, стараясь увидеть хоть что-нибудь, кроме отвратительной и гротескной карикатуры на живую природу. Вся моя суть испытывала отвращение от этого противоестественного места. Но все попытки оказались тщетны — чем глубже я пролетал на территорию Чёрного леса, тем больше он сопротивлялся и стремился покончить со мной. Вскоре в небо поднялись изуродованные беркуты и кречеты. По мере того, как я уставал, они могли представлять серьезную опасность.

— Уходи, — раздался в моем сознании голос. Вопреки обрывочным кровожадным мыслям обитателей Чёрного леса, он звучал беззлобно, а скорее умоляюще. — Иначе сгинешь, как и я.

— Кто ты? — спросил я, пытаясь отыскать говорящего среди бесконечного переплетения ветвей и корней.

— Уже никто, — ответил все тот же голос. — Но раньше был тем, кем стал ты.

На меня будто ушат ледяной воды выплеснули. Я замешкался, и упавший сверху беркут едва не вонзил в меня свои когти. Лишь в последний момент мне удалось разминуться со смертью на считанные мгновения.

— Белояр?

— Теперь это не моё имя.

— А какое твоё?

— У нас его нет, — в голосе бывшего Белояра сквозила непередаваемая и нечеловеческая тоска. — Уходи, или потеряешь и имя, и себя. А лесу нельзя без лешего…

— Этому тоже?

— Любому.

— Тогда…

— Прочь! — взревел вдруг бывший Белояр, но теперь уже в его голосе звучало с дюжину других. Какие-то были печальны, а какие-то бесились от ярости.

— Белояр! — позвал я. — Белояр!

Но леший не ответил. Вместо этого Чёрный лес загудел, его ветви затряслись, будто в предсмертных судорогах, и над ними начала закручиваться воронка из гнилых листьев. Она росла, все больше напоминая настоящий смерч. Он без разбору всасывал в себя отравленных скверной зверей и птиц. Их мысли обрывались где-то внутри безостановочной кружащейся чёрной листвы.

Разрастающийся смерч двинулся в мою сторону. Потоки ветра изменились, и теперь не помогали мне, а мешали. Я понял, что сейчас промедление подобно смерти, и, что было сил, полетел к ближайшей опушке.

Посланники Чёрного леса почти настигли меня, когда под крылом исчезла бурая жижа и появилась серебристая гладь воды. В спину мне неслись яростные вопли ворон и гортанный рёв неизвестно кого, но всё это осталось позади. Пролетев ещё немного, я миновал реку, добрался до соседнего с Чёрным леса, после чего почти упал на первую же попавшуюся полянку абсолютно без сил.

Не знаю, сколько приходил бы в себя, если бы не связь с природой. Даже чужой лес поддерживал и питал лешего. Его сила поднималась от корней вековых деревьев, пронизывала землю, и плотной травой касалась моего тела. С каждым вдохом моё сердце билось всё ровнее, в голове прояснялось, а в мышцы возвращалась былая бодрость.

Некоторое время полежав на сырой земле и посмотрев на чистое небо, я сел и огляделся. Лес, почти такой же, как и мой, но чем-то неуловимо отличавшийся. Обычный человек точно не увидел бы ничего такого, но я быстро понял, что не так. Птицы пели тихо, словно боялись кого-то разбудить. Звери ступали осторожно и не подходили к опушке, граничившей с рекой, разделявшей два леса. В шелесте листвы слышалась тревога, а ветер, когда дул с Чёрного леса, нёс не свежесть, а запах сырости, затхлости и разложения. Сладковатый и противный, он неприятно щекотал ноздри, заставляя меня то и дело недовольно фыркать, словно старый ворчливый медведь, которому после спячки всё не так.

Слушая лес и его обитателей, я вдруг ощутил на затылке чей-то пытливый и внимательный взгляд. Потревоженные недавними преследователями нервы подвели, и я резко развернулся, одновременно превращаясь в огромного медведя и ища глазами незримого врага.